-- Батюшка, -- взвыла старуха, -- кто нам лошадь даст? Ведь, почитай, Христовым именем питаемся.
-- Тебе сказано, привози! -- рассердился доктор. -- А на дому я не могу. Сказал ведь я тебе!
Он быстро повернулся и вышел из приемной, ворча под нос: -- Тут человеческой жизни не хватит, если ко всем заходить. Народы!
Он сел в фельдшерской, чтоб отдохнуть и покурить перед операцией. Неприятность, доставленная ему старухой, скоро изгладилась, и он задумался над операцией.
У него немного скребло на сердце, что он не прочитал того, что хотел прочесть, он не совсем был уверен в своем знании и очень сомневался насчет того, на какое расстояние от пораженного места нужно вырезать здоровых тканей для того, чтобы избегнуть рецидива. Он помнил, у себя в книгах где-то об этом говорится очень подробно, и стоило только порыться... Ему стало досадно, что он не порылся. Но недолго останавливался он на этой досаде, он махнул рукой и решил, что захватит 1 дюйм, но утешал себя тем, что, кажется, так, нужно, а впрочем, это спорный пункт, и рак, как его ни вырезай, хоть на дюйм, хоть на два, все-таки может повториться. Так что ведь, в сущности, операция эта, по большей части, временное облегчение. Он начал вспоминать все то, что он читал и учил о рецидивах рака, и, вполне успокоенный, засучил рукава, приготовляясь к операции.
У него забилось сердце и загорелись глаза, когда он приступил к операции. Даже нож задрожал в его руке, и он принужден был остановиться на секунду, чтоб оправиться. Это было похоже на тот священный трепет, который он, молодым, пылким студентом, присутствуя при операциях в клинике, ощущал в себе перед святыней знания. Теперь Павел Егорович положительно досадовал, что не порылся в книгах... Он даже мысленно выругался, послав себя к черту. Рак оказался больше, чем это казалось при наружном осмотре, кровотечение было сильное, и доктору пришлось долго проводиться за операцией.
Наконец все было кончено, рана зашита, и Павел Егорович, с побледневшим лицом, с окровавленными руками, нагнулся над больным, рассматривая, хорошо ли наложена повязка. В эту минуту он забыл все на свете: и свой проигрыш и клубе, и упреки жены, и дочку исправника. Он был поглощен одной мыслью: хорошо ли наложена повязка, и одним желанием -- чтоб исход операции был благополучный.
Но едва была смыта кровь с его рук, едва успел он опустить засученные рукава рубашки и закурить папироску, как напряжение воли покинуло его, сжатые брови разжались и, прислушиваясь к слащавому голосу фельдшера, он чувствовал, как снова обычная атмосфера охватывает его и он снова становится обыкновенным Павлом Егоровичем.
II
У исправника Петра Ивановича Понафидина была лучшая квартира во всем городе. Даже у самого предводителя была хуже, потому что предводитель не жил в городе, а только приезжал временами и жил на холостую ногу. У Петра Ивановича в зале были тюлевые занавески на окнах, были тропические растения в плетеных корзинках, венские стулья и ломберные столы. В гостиной было еще лучше: мебель вся мягкая и обита темно-малиновым репсом, на окнах и дверях такие же занавески; у дивана ковер, репсовая скатерть на переддиванном столе и большая фарфоровая лампа с розовым колпаком. В кабинете Петра Ивановича занавесок на окнах но было и одно окно выходило даже в светлый чулан, где сложена была разная домашняя рухлядь; но зато в нем красовался большой письменный стол; на широком, клеенчатом, довольно потертом диване лежали две подушки, вышитые по канве, с большими кистями по четырём углам, а на стенах: красовалось много разных картин: олеографических, литографических, фотографических, литографированных, и все довольно соблазнительного содержания. Петр Иванович был большой любитель таких картин и постоянно привозил их из разных поездок по нескольку штук, которые частью вешались на стену, частью же прятались в письменный стол, так как у Петра Ивановича была дочь, молодая девушка, которая могла зайти в кабинет папаши.