В прошлом письме я тебе, вероятно, жаловался, что служить нельзя, работать не над чем, больница в забросе: ни белья, ни медикаментов. Теперь совсем не то. Фатьянов входит во все наши нужды и, что может -- делает. Белье у нас все новое, медикаменты всегда есть, больничный дом ремонтирован, стены и потолки выбелены заново. На что я указываю Фатьянову и что не слишком уж дорого, он выписывает и покупает для больницы. Работа у нас так и закипела. Мы с моей Санькой принимаем в день по семидесяти и больше больных, чуть не целый день не выходим иногда из больницы. А в клуб я больше ни ногой, ну его к лешему; некогда, да и сердце воротит, как о нем вспомнишь.
Мы с Санькой часто о тебе вспоминаем и надумали тебя сюда перетащить. В самом деле, Павел Егорович, переходика ты сюда; нам теперь побольше нужно людей, которые могли бы сочувствовать общественному делу. Напиши словечко, и я поговорю Фатьянову. Я ему только скажу, что ты был душа того кружка студентов, который клялся всю жизнь отдать на служение народу. Он тотчас же тебе место очистит".
Павел Егорович не дочитал письма до конца и задумался. Он не слышал ни сладкого голоса жены, ни робкого полушепота Петрова. Пристально уставив глаза в темный угол комнаты, он улетел далеко, далеко и от этой комнаты, и оттого городка, занесенного снежными сугробами...
Ему вспомнился Петербург... Убогая комната в шестом этаже. Железная кровать с байковым одеялом и жесткой подушкой. Продавленный диван. Стол, заваленный книгами и бумагами. Другой стол -- с нечищеным самоваром и недопитыми стаканами. Керосиновая лампочка на чугунной подставке... А вокруг молодые, бледные, изможденные лица...
И речи, горячие, пылкие речи...
То было время! Как жилось тогда, как любилось, как верилось! Будто крылья поднимали тогда и уносили далеко, Далеко от грешной, многострадальной земли в мир высоких идеалов. И как хорошо было тогда смотреть с этой высоты на землю, как сладко любить ее и как жаждало сердце припасть поскорее к этой земле и оросить ее слезами и трудовым потом...
Но это было тогда... Это были детские мечты. Им мечталось так хорошо, может быть, потому, что они сидели в шестом этаже, оторванные от жизни, не зная ее. А вот теперь действительность... Разве похожа эта действительность на прежние мечты? О нет, нет. И вот эта действительность заполучает в свои когти юношу, она научает его ценить по истинному их достоинству мечты шестого этажа.
Павел Егорович усмехнулся с иронией, но горечь, поднятая письмом из самых отдаленных глубин его сердца, держалась недолго. Горькая ирония перешла в добродушную усмешку.
"И где этакая страна водится, что позволяет младенцам до старости лет свои детские взгляды сохранять, -- подумал он о своем приятеле Владимире Тулузине. -- Нет, братец мой, не перетащишь ты меня в свои Хохлы, знаю я жизнь получше твоего. Милого твоего Фатьянова, что против рожна прет, по шапке турнут, а ты останешься на бобах. Нет уж, голубчик, лучше уж я посижу здесь, среди застоя, и буду исправницкую кулебяку есть да с Мирточкой любезничать".
Но, несмотря на такое решение, доктор все же чувствовал, как что-то такое смутное и неясное шевелилось в нем, что не давало ему покоя, выбивало его из колеи обычных мыслей и чувств. Он беспокойно ворочался в постели, стараясь думать о чем-нибудь другом, но привычная горечь невольно всплывала наружу и вырывала у него досадливые восклицания,