-- Будет уж тебе ворчать, -- заметил он добродушно.
-- Хорошо тебе разговаривать-то! -- с сердцем крикнула Маша. -- Ты тут лежишь-полеживаешь, а я за все отвечай. Тебе ведь все готовенькое подавай, а я одна за всех отвечаю. Насобачишься за день-то!
Она утерла рукавом блузы свое вспотевшее, покрасневшее от печки лицо и принялась разливать чай.
-- Чаю-то хоть напейся без меня, мне еще белье собирать.
Она ушла в спальню, и оттуда послышался шум выдвигаемых и задвигаемых ящиков в комоде. Должно быть, убираясь, она задела ребенка, потому что он пронзительно закричал.
-- Ах, чтоб тебя тут! -- закричала Маша в страшнейшей досаде. -- Вечно под ноги подвернется! -- И, шлепнув ребенка, она высадила его за дверь, в залу.
Павел Егорович взял его на руки и совал ему в рот сахару. На лбу ребенка вздулась красная шишка.
-- Ну, не плачь, не плачь, -- уговаривал ребенка отец, -- знаешь сам, что к мамке нельзя подвертываться, когда она сердитая.
-- Папка, дай и мне сахалку, -- прошептал возле Павла Егоровича робкий голос, и большие глазки с боязливым взглядом устремились на отца.
-- Ты как сюда прокрался, Петя? -- спросил Павел Егорович, подавая сахар старшему своему трехлетнему сыну.