Маленький Ваня копошился на полу, роясь в сору. Он отыскал окурок папироски и затолкал себе в рот. Выпучив глазенки, он сложил ротик сердечком и дул из всех сил, представляя, как отец курит. Павел Егорович, свесив голову с кровати, смотрел на ребенка и смеялся. Морщины на его лице разгладились, оно приняло добрудушно-простоватое выражение, а его большой рот раздвинулся широкой улыбкой.
-- Как папка курит? -- говорил Павел Егорович посмеиваясь. -- Ах ты, шельмец! Разве смеешь отца дразнить!
Он смеялся, а ребенок, видя, что им занимаются, лукаво прищурил глазенки и с азартом запихал всю папироску себе в рот.
-- Ах, глупый, глупый! -- воскликнул Павел Егорович, когда Ваня, поперхнувшись табаком, закашлялся и, весь посинев, залился неистовым плачем.
Павел Егорович потянулся с постели, достал ребенка и за ручонку притянул к себе. Ловко, быстрым движением он вытащил окурок изо рта ребенка.
-- Ну, молчи, глупыш, -- уговаривал он сына, -- мамка придет, достанется нам обоим на орехи.
Только что смолк ребенок, как выходная дверь опять распахнулась и старуха кухарка, ворча, протащила самовар в так называемую залу, единственную комнату побольше других клетушек, где доктор и его семья пили чай, обедали и гостей принимали.
Доктор поспешно вскочил с кровати и надел халат. В зале шипел самовар и слышался стук чайной посуды.
--- Не тронь! -- раздался голос вошедшей Маши. -- Разобьешь еще! Сама поставлю. Завари щелок-от; я, как чаем Павла Егоровича напою, так приду. Да смотри, до меня начни стирать. Ты рада зря валандаться. Всю работу на меня готова свалить; вас нанимай, чтоб вы, сложа руки, сидели, а за вас работай.
Старуха ушла, ворча и шаркая ногами, и с громом захлопнула за собой дверь. Павел Егорович, не умытый, не причесанный, вышел в залу, крутя в руках папироску.