-- Эк, черт! -- закричал он с сердцем. -- Маша, затвори, что ли, дверь! Холоду напустила. Уморить хочешь?
Дверь тяжело хлопнула, и в спальню вошла молодая женщина в грязной, вылинялой ситцевой блузе и большом сером латке-шали на голове, в которой она кутала годового ребенка.
-- Это ты его раздетого через сени таскаешь? -- сердито сказал доктор. -- Простудить хочется?
-- Я его в платок завернула, -- ответила молодая женщина и, спустив ребенка на пол, бросила платок на детскую кроватку-качалку.
-- Эти людишки проклятые, одурь с ними возьмет, -- жаловалась она, сердито вытаскивая шпильки из своей растрепавшейся косы, -- святого, и то из терпенья выведут. Третьего дня, как гости были, я здесь занялась с закуской, а эту старую послала в погреб за мочеными яблоками. Сегодня пошла в погреб, сунула руку в кадушку, а там до половины яблоков-то убыло. И когда она успела, старая воровка, повытаскать? Только и есть, что сама на себя надейся. На людей уж не положись. Так и норовят чего-нибудь стянуть. Воровской народец!
Доктор молчал, зная по опыту, что каждое слово, каждое замечание могут только подлить масла в огонь.
-- Спички мне передай, вон там они, на столе, -- сказал доктор, достав кожаный портсигар из-под подушки.
-- Чего ты лежишь столько времени, Павел Егорович, -- все еще раздраженным голосом сказала Маша. -- Самовар кипел, кипел. Я уж приглушила. Три раза самовар поставишь, дожидаясь тебя.
-- Ты давай самовар-то, я сейчас встану, -- сказал доктор.
-- То-то, сейчас встану, -- проворчала жена, опять накидывая платок на голову. -- С утра набегаешься как собака, высуня язык, а он лежит себе, полеживает. За Ваней присмотри! -- крикнула она уже из прихожей и опять с силой хлопнула дверью.