Имя его было Логин, но вся улица звала его не иначе, как Лагуткой. Имя это необычайно шло к нему. Маленький, приземистый, с плоским, бесцветным лицом, с тупым, покорным взглядом сереньких глазок, с жалким намеком на растительность на подбородке и над губой, он производил всей своей особой впечатление чего-то недоделанного. Им помыкали все, кому только было не лень. Мужики его сторонились, и даже у бабы, когда речь заходила о нем, в голосе звучала презрительная нотка.

Отец женил его очень рано, восемнадцати лет: нужна была помощница хворавшей жене. Взяли девку из самой бедной семьи -- у Становихи сосватали. Хорошая-то за Лагутку не шла. Становиха была вдова с кучей детей и жила тем, что побиралась, ходила "по кусочкам". У нее была девка -- высокая, рыжая, бойкая, самая настоящая крестьянская невеста, но за бедностью ее никто не брал: у нее не было даже путного сарафанишка, в чем выйти на улицу. Трофим, Лагуткин отец, и засватал ее за сына. Взвыла девка: не охота была идти за Лагутку, над, которым на улице в праздничную пору сама же всячески издевалась вместе с другими девками, да делать было нечего. Трофим давал за нее 20 рублей кладки, ведро вина, два пуда баранины, фунт чаю да 5 фунтов сахару. У Становихи глаза разгорелись на такое богатство, и она уговорила дочку. Да и дочка рассудила, что идет в хорошую семью, не будет голодать, как у матери. И повенчали Лагутку с Онькой.

Сначала, года три, дело шло хорошо, Лагутка во всем покорился жене, как покорялся отцу, матери, даже меньшим братьям. Но вот женили второго Трофимова сына, Ивана, и в семье пошла свара. Снохи сцепились друг с другом. Онька, как старшая сноха, хотела быть во всем первой, а Иванова жена, Домашка, взятая из богатой семьи, уступать не хотела и попрекала Оньку ее матерью-кусочницей. Иван вступался за жену. Ему тоже хотелось быть первым в семье и обидно было, что он меньший против Лагутки. Дело дошло до того, что Трофим, дорожа Иваном, как здоровым работником, выделил Лагутку, поставил ему крошечную избенку, дал ему старого мерина, корову да овечку с ярочкой.

Не хотелось Лагутке уходить, да и Онька испугалась, но было уже поздно. Поревела баба над своей горькой участью за таким мужем и принялась за хозяйство. Принялся и Лагугка, но дело у них плохо спорилось. Оньку держали за руки двое ребятишек, а Лагутка хозяин был плохой. Трудился он много, до изнеможения, а толку было мало. Не было у него сметки, чтобы обдумать всю мужицкую нужду. И работник он был неважный, уставал скоро, и грудь иногда побаливала.

Они жили в отделе уже лет пять, перебиваясь кое-как, когда их постигла настоящая беда. Год был неурожайный. Все лето стояла засуха, погорели хлеба, погорели травы. Ржи собрали столько, что хватило лишь до масленицы. Соломы и мякины также было не в достачу, а сена хоть Лагутка покосил у соседнего купца на участке воза четыре, да взять-то его нельзя было. Снимал он траву с товарищами, Кирюхой Чибизовым да Фролом Пузиным, "карту" в 5 десятин. Лагугка с Кирюхой свой пай почти что заработали, осенью у купца плотины оправляли, -- гривен семь, должно быть, осталось, а Фрол все лето прохворал и сено не выкупил. Купец сено-то и не пускает, пока за всю карту не заплатят. И пришлось Лагутке кормить скотину старой, третьегодишней соломой.

Был ясный морозный зимний вечер. Солнце только что зашло за горизонт багряным диском и рассветало пурпуром редкие облака на бледно-голубом небе. На крошечном дворике Лагутки, под низким лопасом,[16] стоял он сам в своем масленном полушубке и изо всех сил тянул корову за хвост, чтобы заставить ее подняться на ноги. Возле него стояла жена и била корову кнутом. Корова лежала, тупо посматривая на хозяев, и не делала ни малейшего движения, чтобы подняться. Боже мой, что это была за корова! Шерсть на ней от худобы почти вся облезла, ребра выставились наружу, и маклаки крестца торчали, обтянутые облезлой кожей. Один живот был непомерно велик, будто раздут. За минуту перед тем она делала тщетные усилия, чтобы приподняться на худые ноги, но живот оказался слишком тяжел и тянул ее к земле, и она покорно легла, по-видимому, не обращая никакого внимания ни на крики, ни на удары хозяев.

-- Ух, дьявол, замерзнуть, что ли, хочешь! -- выругался Лагутка, выпустив из рук хвост коровы и тяжело переводя дыхание. Потом с новым ожесточением схватился за хвост и, потянув с силой, приподнял зад коровы на четверть аршина от земли.

-- Ишь, и не поднимается! Резче бей! -- крикнул он жене.

-- Резче! -- крикнула на него Онька. -- Ишь, ирод! Скотина из последних сил бьется, а он: "Резче бей! Ирод так ирод и есть!"

Лагутка продолжал тянуть.