Все так же молча, покончив навивать сено, подтянув веревками воза, мужики вытянулись обозом и поехали назад по протертому следу, Отдохнувший и наевшийся Лагуткин мерин охотнее шел к дому позади воза пахучего сена. Он по временам нагонял этот воз и жадно выдирал из него клочки сена. Лагутка шагал возле него.
Поземка намела сугробы. Лагутка вяз в них, выбирался, уцепившись за оглоблю. В груди у него саднило, дышать было трудно. Он умаялся, выбивался из сил. А на сердце было ощущение чего-то горького и тяжелого.
-- Но, но, дьявол! -- кричал он на мерина, когда тот останавливался, и с ожесточением бил его кнутовищем.
Какое-то озлобление поднималось в нем, злоба на все; на себя, на Кирилла, на жену, на мерина, ради которого он шагает по сугробам, вместо того чтобы лежать на печи, на то гнетущее чувство, которое сосало его сердце. И, чувствуя в себе порывы этого озлобления, он хрипло ругался на лошадь и бил ее.
Другие мужики шли молча и поспешно. Лишь подойдя к селу, Кирилла крикнул Лагутке:
-- Да замолчишь ли ты, собачий сын? Ишь, горло дерет Все село на ноги подымет.
Логутка замолк, и обоз молча въехал в село. За воем и свистом ветра не слышен был скрип полозьев. Все село спало, Лишь вдали, на конце улицы, мелькал огонек в окне кабака.
"С леворвером", -- испуганно пронеслось в уме Лагутки, когда его глаза встретили этот огонек, и он судорожно уцепился руками за оглобли.
На Трофимовом дворе залаяла собака. Лагутка вздрогнул, обомлев от испуга. Тихо заскрипели ворота. Воза один за другим исчезали во мраке дворов.
Лигутка распряг мерина, задал ему сена, бросил целую охапку корове и, захватив охапку для овцы, ощупью в темните пошел в избу.