Нечто я воровать? Ежели это мое сено. Я у него покос снимал, а он не дает. Нечто я вор над своим добром. Диви бы я все просил. Возик, говорю, отпусти, а то скотина околевает. А он: "Ни клока, говорит, не дам; очисти все до копейки".
А откуда таперь копейку возьмешь! Фрол-то тоже каждый день лошадей поднимает. По миру, что ли, всем теперь идти из-за него, пузатого черта?
У соседа тряслись губы и голос срывался. И опять Лагуткино сердце откликнулось на эти слова. Да, это была правда: не помирать всем из-за того пузатого черта.
Сосед быстро повернулся и ушел в избу. Лагутка несколько секунд смотрел ему вслед, потом поправил солому под мордой у коровы, чтобы она зря не разваливала кучу, подложил еще охапку под морду мерину и остановился в раздумье над худой и облезлой овцой. Овца стояла, уныло опустив голову, и не ела.
"Околеет! -- испуганно промелькнуло в голове Лагутки, и мороз пробежал у него по спине. -- Эх, сенца бы им теперь для поправки. Хоть бы только в этакий мороз".
Мимо него шла повеселевшая Онька с подойником, на дне которого белелось только что подоенное молоко.
-- Овца... -- проговорил Лагутка, будто в полусне, обратясь к жене: -- быдто того...
-- Чего овца? -- Онька внезапно испуганно остановилась. У ней захолонуло на сердце. -- Господи, неужели еще овца поколеет? Телку ободрали, теленка, ярочку... Неужели и еще?
-- Того... Кабы чего не случилось. Дюже холодно. Ишь она вся голая. Не исть.
-- А ты в избу возьми. Возьми в избу-то! Ах, ирод, сам ни за что не догадается! -- сердито крикнула жена и пошла в избу.