-- А все же ехать надо, -- хмуро заметил Иван Иванович. -- Я хочу послать вас ввиду всего этого. -- Он помолчал немного, хмуря брови и покусывая кончики своих рыжеватых и обгрызанных усов. -- Вас затем и выбрал, чтобы все все это умненько устроили, без шума, знаете, и гвалта...
-- Значит, парламентером?
-- Как хотите называйте. Посмотрите там, правда ли... Ну, и все такое!..
-- Воля ваша, Иван Иванович, -- заметила я с досадой. -- Это очень неприятное поручение ехать туда соглядатаем. Ехать на эпидемию, работать я никогда не откажусь, но высматривать... Воля ваша, а это некрасиво, и я на такую роль вовсе не способна.
-- Что вы вскипятились? -- заметил Иван Иванович, углы его губ чуть-чуть подернулись усмешкой. -- Вовсе ни какого нет соглядатайства... Поезжайте и работайте... Вы меня не так поняли. Вас я посылаю потому, что другого никого нельзя послать. Другой намутит и набаламутит, ну а вас я знаю.
Я подумала недолго и спросила:
-- Когда ехать?
-- Чем скорее, тем лучше, чем скорее, тем лучше, -- поспешно подхватил Неверов. -- Вы понимаете? Работайте, принимайте меры, пишите мне, если чего нужно. Только вот этот писарь... -- Он поморщился. -- Вот, возьмите с собой лекарств, там уж, кажется, мало. Ну, с богом, работайте и другим внушите, чтобы работали. Зачем шум? Не шуметь надо, а работать, эти дрязги, ссоры, доносы, сплетни -- все это мешает делу, мешает делу, да- с.
Я с невольной улыбкой слушала Ивана Ивановича и смотрела на его тучную, обрюзгшую фигуру, на его хмурое лицо с жидкой растительностью и его неуловимые, никогда никому не глядящие в лицо глазки. Иван Иванович был старый земский служака, переживший много перемен и всегда умевший удержать за собой прочное положение, при всяком составе гласных в управе.
На другой день, выехав с рассветом (дело было летом, в самый разгар страды), около полудня я въезжала в село Борки. День был жаркий, солнце нестерпимо палило с безоблачного неба, земля потрескалась от жары, клубы пыли, вздымаемые налетающими порывами горячим ветром, носились по селу, залепляя нос, глаза, горло. Разбитая скверной дорогой в тряской тележке, измученная жарой и жаждой, я не могла дождаться той блаженной минуты, когда я войду в избу и над моей головой вместо беспощадно льющихся сверху жгучих лучей очутится прохладная крыша. И велико было мое негодование, когда чей-то голос окликнул ямщика: