-- Что же теперь будем делать? -- спросила я, Капитолина нахмурилась.
-- Скверно это, -- сказала Капитолина, -- и я в том числе. Времени нет думать-то. Все дела, дела... Надо читать, много читать. Из пальца ведь не высосешь, надо, чтоб был материал, над чем думать. Только теперь видишь, как мы неподготовлены, как мы незрелы... Во всем незрелы. -- Она замолчала, и лицо ее сделалось тускло и тоскливо. -- Адреса я не подпишу, -- сказала она. -- Настолько-то я понимаю, что этого не следует делать. А насчет съезда... Не знаю, право.
Какую мы там, глухая деревенщина, роль сыграем? Разве для счета, когда считать будут голоса.
-- Я бы на вашем месте не поехала, -- резко сказала Нюрочка. -- Вы не имеете права рисковать собой, когда у вас на шее целая голодная семья. Рисковать местом, бросить дело, которое вы любите... Из-за чего? Я терпеть не могу деревню и то не рискну своим местом из-за пустяков.
-- Нюрочка, разве это пустяки? -- в огорчении воскликнула я.
Нюрочка насмешливо сощурила на меня свои великолепные глаза.
-- А то нет? Вас загипнотизировал этот исступленный дервиш Сергеев и ваш полоумный поп. Нас всех заманят, как в западню, перепишут и лишат места.
-- А если поедет большинство? -- спросила я. -- Так-таки всех и лишат?
Нюрочка презрительно пожала плечами. Терпеть я не могу эту ее презрительно-насмешливую светскую манеру: вы, дескать, можете верить во что хотите, а я знаю, что вы все ничтожество.
Я обозлилась и стала говорить. Потом разгорячилась и вылила все, что у меня было на сердце. Все, все. О ручейке, как мы сидим возле него и перемываем свои грязные тряпки, в то время как около нас идет бурная, бешеная жизнь.