Я молчала. Лицо у меня пылало, и сердце колотилось. Я прикусила язык, чтобы не говорить. Как все забитые люди, я не умела управлять собой и могла бы в запальчивости наговорить лишнего. Или это тоже было проявление позорной трусости, и я должна презирать себя за то, что тогда не отвечала? Я тогда уже много вышла из-под ферулы железной начальнической лапы.
Инспектор тоже молчал, всматриваясь в мое лицо, потом сказал этим своим противным, масляным голосом:
-- Так вот, барышня вы моя, как обстоит дельце. Кто-нибудь напишет адресок, подпишет кое-кто, да и ко мне. Остальное я беру на себя. Так-то будет много спокойнее. А на собрание не ездите. Хотя собрание и назначено в конце этого месяца, но все равно губернатор не разрешит, только даром потратитесь на поездку.
Наконец он уехал. Я не могла оставаться одна, наняла лошаденку и поехала в село Крутые Горки.
В Крутых Горках была земская школа с двумя учительницами и еще церковно-приходская. Старшая учительница в земской школе -- из крестьян, бывшая ученица земской школы сельских учительниц. Это добросовестное молчаливое существо, страстно преданное делу. Она не порывает с землей и в каникулы работает в поле, помогая семье. Достойная, всеми уважаемая труженица. Крестьяне к ней относятся как к своей и идут за советом. Несомненно, она имеет на них влияние, и большое. Одно я замечала: занятая школой и хозяйством, она ничего не читала, и потому ее воззрениям недостает широты. Надо сказать, что на ее руках вся ее многочисленная семья. Отец -- один работник в семье, мать больная, бабушка, четыре сестренки и маленький брат. Времени не оставалось на саморазвитие.
Другая, ее помощница, Нюрочка Стахова, совсем в другом роде. Гимназистка, с французским языком и музыкой, с манерами барышни, очень красивая, высокая, с презрительно сощуренными глазами. Ей почему-то не повезло в городе, и она попала в деревню. Свое дело она не любит, ненавидит деревню и рвется в город. Не любит она общества учительниц, а учителя выводят ее из терпения: она называет их нелепыми животными. Я ее жалею: это оранжерейный цветок, пересаженный в грубую почву.
Я застала всех в сборе в квартире Капитолины Ивановны. Была и маленькая учительница церковной школы, епархиалка, только что кончившая учение, желторотый слепыш, с широко раскрытыми удивленными глазами.
Они сидели по обыкновению за самоваром, и первый вопрос, вылетевший из трех уст:
-- Был у вас?
Оказывается, он был и у них и говорил буквально то же, что и мне: писать адрес и не ездить на собрание.