-- К чему это приведет? Только к тому, что перепишут говорунов и откажут от места. Куда прикажете деться с семьей, без куска хлеба в такой всеобщей сумятице?
Тогда вставал Сергеев, грозный и свирепый, и кричал, стуча себя в грудь кулаком:
-- У меня пять человек детей. Если меня вышвырнут, я умру и все пятеро со мной. И пусть я умру. Бывают времена, когда человек перестает дорожить жизнью и не боится смерти. Японцы вспарывают себе брюхо, когда их берут в плен. Корабли переворачиваются кверху килем, и тысячи тонут в одно мгновение. Десятки тысяч легли на полях роковой Маньчжурии. Разве такие моменты не обесценивают жизнь? Если я не умел, не мог жить для блага своей родины, я должен умереть.
Из угла комнаты послышался иронический голос батюшки:
-- Иван Иваныч, что пугаете? Смотрите, поджилки трясутся. Эк хватили: умереть! Только и просят, пересмотрите устав, требуйте человеческих прав. Эка страсть! Да нынче лягушки и то о своих правах квакают. А вы... эх-ма!.. Если вы все вразброд, конечно, страшно. Поодиночке похватают и в клоповник. А если вы все враз права свои заявите -- что с вами сделают? Неужели же всех учителей изо всей губернии погонят? А если и в других губерниях будет то же? К немцам, что ли, за народными учителями пошлют?
Он нас отрезвил, и прения стали спокойнее. Решили непременно, кому только будет можно, ехать на учительский съезд.
Великим постом получилась из города весть: инспектор поехал в объезд. Частенько стал он проявлять усердие, не к добру это. Ждем. Явился он в будни, в учебное время. Дети и я, мы встали, здороваемся по положению, он махнул рукой -- дескать, продолжайте, я не мешаю -- и сел сзади на пустую парту. Урок сошел хорошо, а он, смотрю, против обыкновения, мало спрашивает, не подшучивает, как прежде. Лицо озабоченно. После урока, конечно, пригласила я его к себе. Моя бабушка-кухарка подала нам обед, потом самовар. За самоваром он уже всегда разговорится. И вправду разговорился. Немножко похвалил порядок школы, свел на смутные времена, на учительское общество. Стал рассказывать, как он много сделал для общества, как строил дом, как ему оказывали кредит, и если бы не он, не было бы и дома. Потом стал хвалить прежнее единодушие общества. Замолчал немного, нахмурился и понемножку, осторожно, будто нащупывая почву, стал говорить о настоящем положении вещей. Очень ему хотелось заставить меня высказаться, но я молчала как убитая, лишь изредка мычанием или жестом показывая, что слушаю.
-- Смута, -- говорит, -- крамола проникла в дружное и скромное учительское общество. Злые люди, которым не дороги интересы общества, готовые воспользоваться всяким общественным местом для своих личных целей, проникли в нашу мирную семью и разрушили трогательное единение, существовавшее дотоле. Чего же добьются эти гнусные люди? Администрация закроет наше общество по примеру многих других. Неужели мы собственными руками будем рубить дерево, на котором сидим?
И долго-долго в этом роде. Говорить он умеет и любит себя слушать. В голосе медь, и на лице, несмотря на жгучесть для него темы, разлита елейность.
-- Так вот, -- сказал он в конце, -- чтобы нам поправиться, чтобы восстановить репутацию нашего общества в глазах начальства, нам следует излить верноподданнические чувства, почин чего должны взять на себя учителя. А кто не подпишет, того я буду считать врагом общего спокойствия.