И Сергеев объяснил нам. В общество вошли новые члены, последнее собрание лишилось своего отличительного свойства -- преданности инспектору, дерзкие голоса заговорили об угнетенном положении народного учителя, связанного по рукам предписаниями начальства, требовали, чтобы учительское общество пришло в этом на помощь своим членам, словом, хотели влить вино новое, но мехи оказались чересчур старыми: оказалось необходимым пересмотреть устав, чтобы дать большую самостоятельность обществу. Инспектор испугался, бросился к губернским властям, стал производить давление на учителей, но общество упорно стояло на своем и для обновления устава выбрало комиссию. Началась война.
-- Кто теперь осмелится сказать, что это не наше дело, -- кричал Сергеев, -- не насущная потребность.
Все молчали. Откуда-то раздался насмешливый голос:
-- Дадут вам права. Пишет, пишет король прусский королеве французской бранденбургское письмо.
Кто-то закричал:
-- Это пошлость отделываться шуточками в такое время.
И пошло. Кричали до хрипоты, до исступления, спорили чуть не с кулаками. Помню, я воспылала такой злобой на учителечка церковной школы за его молчаливую усмешечку, что чуть его не побила. Я подошла к нему и сказала в упор:
-- Как вы смеете в такую минуту насмехаться вашей подлой усмешкой? Урия Гип!
И, как сейчас помню, его недоуменный взгляд и поднявшуюся руку, как бы для отражения удара. Я зло засмеялась и отошла. Я жадно слушала хаотические крики, стараясь схватить их смысл, понять общее настроение этого разворошенного муравейника. Мне бы хотелось, чтобы кричали еще громче... Я понимала одно: разбужены спящие люди, и я, наконец, попадаю в течение, и меня уносит куда-то. Куда? Не все ли равно, только бы не стоять на неподвижной точке в такой момент, когда все движется.
Очень быстро наметилось два течения: первое -- желавших движения, борьбы, и второе -- пессимистов. Последние на все горячие крики своих оппонентов только насмешливо улыбались и спрашивали: