-- Не объясняться он должен, а оправдываться, -- и был награжден еще более шумными хлопками.
Был комический момент. Когда решили потребовать инспектора, председатель вдруг пошел из залы. Его спрашивают:
-- Кого вы пошлете к инспектору?
Он остановился на мгновение и совершенно серьезно, ничуть не шутя, сказал:
-- Сторожа.
В ответ раздался неудержимый хохот. Сторож Лукич пойдет к инспектору требовать, чтобы он предстал перед собранием. Не бесподобная ли это острота? Сторожа, однако, не послали, а выбрали более почетное лицо. Инспектор, конечно, сказался больным и не явился. Перешли к чтению доклада. Серьезное, деловое настроение овладело всеми. Пункт за пунктом, обстоятельно, медленно разбирался доклад. Никто уже не стеснялся: говорили, как умели. Было уже не рано, председатель сделал перерыв, в складчину послали за булками, сыром и колбасой, притащили в соседнюю комнату огромный самовар, и тут же, в зале заседания, устроился импровизированный завтрак. На большом председательском столе стояли стаканы с чаем, лежали надломанные булки.
Тут же перочинными ножами отхватывали толстые ломти сыра и колбасы. Потом все это куда-то исчезло, все заняли места, и заседание продолжалось.
Время шло, его не замечали, утомления не чувствовалось. К семи часам вечера мы уже присоединились к московскому союзу учителей. В семь с половиной мы единогласно вотировали резолюцию о требовании скорейшего созыва народных представителей. Прения о четырехчленной формуле заняли не более четверти часа. Собрание неслось галопом и не вступало ни в какие компромиссы. Если бы было что-нибудь более радикальное четырехчленной формулы, мы бы ее приняли. Прения понадобились только для того, чтобы разъяснить непонимающим, что нужно под ней понимать. В девять часов председатель, бледный, измученный, закрыл собрание. Мы смотрели друг на друга пьяными глазами, пожимали руки, поздравляли, как в светлый Христов праздник. Нам казалось, что мы сделали страшно большое дело. Перед нами вдруг сломали стены тюрьмы, и мы ринулись на свободу, ослепленные ярким светом, оглушенные хаосом звуков.
Всю ночь мы не спали. Какая это была угарная ночь! Что мы говорили, что думали, что перечувствовали, какие песни мы пели... Разве скажешь? Такие минуты оставляют свой след навсегда.
Теперь все кончилось. Все разъехались по своим медвежьим углам, чувство обыденности уже многих успело охватить. Но не беда. Мы познали нашу силу. Теперь мы не боимся обыденности. Пусть пройдет весна. Пусть наступит жаркое лето с его кровавым, трудовым потом, с его грозами, бурями. Когда человек проснулся и смело ждет беду, он перенесет все, ему ничего не страшно.