Утро середины мая. Солнце поднялось довольно высоко и горячими уже лучами ярко осветило холмистую степь со скудной растительностью. Воздух сух и мутен. Синеватая даль невысоких холмов задернута, будто флером, серой дымкой сухого тумана. Земля потрескалась. Пыль густым слоем лежит на придорожной траве, и убитая дорога сиротливо вьется по необозримому пространству степи и распаханных полей.
Засуха. Она чуется в воздухе с запахом гари, в заострившейся, с побуревшими стеблями траве, в редкой и низкой ржи и в кое-где сиротливо виднеющейся среди черных полей поздних посевов жалкой зелени ранних всходов овса и пшеницы. Степь будто вымерла. Ни человека, ни животного. Одни лишь жаворонки наполняют воздушный простор своими радостными трелями.
Вот один выпорхнул из травы прямо вверх, затрепетал крылышками, порывом поднялся выше, еще выше. Трели его песни серебром рассыпаются в воздухе. Он стал чуть заметной точкой и тонет в бледно-голубом эфире, а песнь его чуть слышно льется из невидимого пространства.
Чу. Еще песнь, где-то близко, совсем близко, еще и еще.
Сколько их тут, голосистых певцов.
Но нет, степь не совсем пуста. Кроме жаворонков есть еще живое существо.
По придорожной пыльной траве мерно шагает человек На нем новый зипун с обшитыми кожей концами рукавов, сильно смазанные дегтем сапоги и поношенная меховая шапка на голове. В заскорузлой руке посошок. Рыжеватые волосы смазаны коровьим маслом, от которого лоснится все его загорелое лицо с преждевременными мелкими морщинками, пересохшими синеватыми губами и серыми задумчивыми глазами, оно смотрит печально и озабоченно. Кажется, будто какая-то безотрадно-грустная дума легла на это лицо, врезалась в эти морщинки, внедрилась в самую глубину добрых глаз, искривила горькой складкой губы да так и замерла навсегда.
Эх, не радует весна мужицкое сердце. Лучше бы уж Иван Батяка сидел дома и делал свои сырцовые кирпичи, чем шагать так 20 верст и надрывать свое сердце видом выжженной степи и голых полей. Знать, прогневался господь на православных крестьян. Прошлый год был неурожай, едва-едва до весны дотянули. Что скотины по селам переколело. У Батяки мерин старый пал, да корова, да три овечки, все от бескормицы. Чаяли, весна придет, отдохнет скотина. Весело ее, голубушку, в поле выгоняли. Да и весна, было, порадовала: далась такая ясная да теплая. Ветров совсем не было. Все в ход пошло: и трава, и ранние посевы, и рожь зазеленелась -- да вдруг жара захватила. День ото дня все жарче становилось, трава на крепких землях стала сохнуть, рожь перестала расти, яровое призадумалось, а позднее и вовсе не взошло. Лежит зерно нетронутое в земле, а она-то, матушка, пылью оборачивается. Трава придорожная под ногами хрустит и ломается. Хорошего ли тут ждать? Не дает бог дождичка, голод, как есть, голод будет. И скотине и мужику помирать придется.
Холодный ужас охватывает все существо Батяки. Он останавливается, поднимает кверху растерянный взгляд и всматривается в безоблачное голубое небо... Ничего. Ни тучки, ни облачка. Жаркие лучи льются без помехи и жгут растрескавшуюся землю... Хоть бы маленькое облачко нашло, защитило многострадальную землю от этих безжалостных лучей...
Опускает Батяка голову и идет дальше, тяжело ступая.