В мозгу смутно возникают думы: "Как быть, что делать?.. Васютку куда-нибудь отдать?.. Мал был еще... Все равно, что ни взять, лишь бы с хлеба долой... Ребятишки мал мала меньше, только едоки, а не работники. Мать старая... На печке лежит, хлеб ест, ребятишек объедает... Только бы, бог дал, хозяйка поправилась, все бы они вдвоем отработали забранные под жнитво деньги. Эх, и не сходно как! Задешево брали, да нужда погоняла, есть было нечего... Тогда есть было нечего, а теперь?.."
Он проходит мимо ржи. Одинокие, редкие былки, побуревшие у корня, начинают уже выметывать колос. И что это за колос, коротенький, тощенький, только слава, что колос. "Семян не соберешь", -- мелькает в голове Батяки, и сердце его еще сильнее сжимается и губы шепчут:
-- Батюшки, Никола Милостивый, Иисусе Христе, Мати Пресвятая Богородица, не попусти... малых ребяток...
Он невольно прибавляет шагу, будто инстинктивно желая убежать от мучительных дум. Сердце его усиленно бьется, глаза смотрят растерянно. Он снимает шапку и рукавом отирает пот со лба.
Среди степной тишины ему послышался какой-то звук. Это колеса стучат по дороге. Он остановился, оглянулся. Ничего не видать. Эх, не едет ли кто в Новотулку, не подвезет ли? Сильно притомился Батяка. Он пошел тише, поджидая едущих. Так и есть. Из-под пригорка показалась плетеная тележка и скоро поравнялась с Иваном. Тощая лошаденка трусила рысцой. В тележке сидели двое мужиков: один, который правил, был рослый человек, лет под сорок, с черной кудрявой головой и небольшими умными задумчивыми глазами. Другой -- небольшого роста, светло-русый, с широким лицом, на котором смешно торчал нос-пуговка; огромный рот постоянно раздвигался в добродушно-веселую улыбку, причем его небольшие, простоватые глазки совсем почти исчезали в складках век и кожи щек.
-- А, дядя Иван, здорово, -- крикнул веселый мужик, Фрол Пухин, поравнявшись с Батякой. -- Я гляжу, кто это идет, ровно бы нашенский. Никак Батяка. Ан, вон он самый и есть. Постой, кум Родивон, подсадим Батяку.
-- Дюже притомился, -- сказал Батяка, положив руку на край тележки и шагая рядом с ней.
Родион остановил лошадь. Батяка влез на козлы.
-- Но, но, -- закричал Фрол, -- Но, каторжная. Рада, что пристановилась, аль, пропасти на тебя нет. Но!
Он стегнул лошадь кнутом, та собралась с силами и, рванув тележку с места, бессильно запрыгала вскачь.