-- Нельзя не дать, -- сурово заметил Родион. -- Потому народ заморился. Из-за него, из-за Фатьянова стояли. Дать надо. А Фролка христопродавец. Вот одно мое слово ему и будет: христопродавец и больше никаких. -- Он громко охнул и покачал своей кудрявой, мохнатой головой; -- Хлебнул и я. Голова трещит с отвычки-то. Не пью я ее. Лет десять никак не пью.
-- Знамо, умаялись, -- сказал Батяка. -- Ну, дела, Родион Романыч. Ну, дела! -- Он опять хлопнул себя по коленкам и раздумчиво покачал головой. -- То исть такие дела! Что делат-то, боже ты мой, что делат-то!
-- Это ты про кого? -- спросил Родион.
-- Про писаря-то, что за столом-то сидел. Ну, дела! Один человек таких делов наделал. Ну, братцы мои. То есть тринаддать волостей на свой тракт повернуть хотел.
-- Да не повернул, -- усмехаясь, выговорил Родион. -- Рылом еще не вышел, чтобы повернуть. В прошлый раз сам приезжал и то ничего поделать не мог. Потому тепереча народ понимать стал. Да.
Они долго ехали молча. В полупьяной голове Батяки медленно и тяжело ворочалась какая-то тревожная мысль. Казалось, вот-вот она определится и он выскажет ее. Но мысль не определялась.
-- Дядя Родион, -- наконец, сказал он, почесывая в затылке, -- а, дядя Родион?
-- Чего? -- нехотя откликнулся Родион.
-- Чего же теперь будет? Ну, выбрали Арсентия Митрича, чего ж теперь будет?
-- На собранье теперь поедет. Осенью в городе собранье бывает. Гласным, значит.