-- Я совсѣмъ не долженъ былъ итти на войну,-- такъ разсказывалъ панъ, когда мы въ холодную осеннюю ночь грѣлись въ полѣ у мигавшаго огненными языками костра, штабсъ-капитанъ -- доброволецъ изъ запаса ***, красивый брюнетъ, съ ранней просѣдью и уставшими, точно потухшими послѣ какого-то яркаго видѣнія глазами.-- Я вышелъ въ отставку по болѣзни сердца, унаслѣдованной, родовой, такъ сказать. Бросилъ свой уютный домикъ, бросилъ свою невѣсту, съ которой черезъ два мѣсяца я уже долженъ былъ обвѣнчаться, бросилъ свою спокойную и безтревожную жизнь и пошелъ...
Почему...
На этотъ вопросъ я самъ не могъ бы отвѣтить хорошенько. Родину я любилъ, конечно, но не только одинъ патріотизмъ заставилъ меня порвать со всѣмъ созданнымъ долгими усиліями уютомъ и пойти навстрѣчу искусственной смерти всего за какихъ-нибудь 7--8 лѣтъ до ожидавшей меня естественной.
Что столько времени, а не больше мнѣ осталось жить, я, какъ человѣкъ всегда интересовавшійся медициной, зналъ точно и мало смущался этимъ. За свою жизнь -- мнѣ сейчасъ 36 лѣтъ -- я успѣлъ пожить всласть, успѣлъ извѣдать все, что возможно было, и, зная, что сердечные съ заболѣваніями моего рода спокойно дотягиваютъ только до сорока двухъ-трехъ лѣтъ, расчитывалъ послѣднее классическое семилѣтіе дожить подъ ласкающими руками моей очаровательной невѣсты.
Она была, дѣйствительно, очаровательна, эта дѣвушка, съ каштановыми волосами и темно-голубыми глазами, упрямой переносицей, свидѣтельствовавшей о силѣ характера, и раздувающимися восточными ноздрями, говорившими о силѣ темперамента. Десять лѣтъ тому назадъ я бы безумно влюбился въ нее -- теперь я любилъ ее спокойно и увѣренно за нее и за то сравнительно недолгое счастье, которое я долженъ былъ получить отъ нея... И тѣмъ не менѣе, я почти безъ сожалѣнія ушелъ.
Почему...
Ушелъ потому, что какой-то неясный, безотчетный внутренній голосъ, всегдашній спутникъ моей жизни доселѣ шепталъ мнѣ: иди, ты не раскаешься, ты не вернешься, но испытаешь такое, изъ-за чего не жаль отдать немногіе оставшіеся тебѣ годы прозябанія... Этому голосу, таинственно руководящему до сихъ поръ всей моей жизнью, голосу, которому я привыкъ подчиняться безусловно и безпрекословно при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ, я повиновался и на этотъ разъ и, на-скоро уладивъ всѣ дѣла, написавъ завѣщаніе, приготовивъ къ сожженію, въ случаѣ моей смерти, архивъ въ ящикахъ моего письменнаго стола, я собрался въ путь-дорогу.
Долженъ еще упомянуть объ одномъ, съ виду маловажномъ случаѣ. Разбирая ящики письменнаго стола, я нашелъ половину золотого стариннаго венгерскаго дублона, чьей-то сильной рукой переломаннаго пополамъ. Дублонъ этотъ еще въ дѣтствѣ подарила мнѣ моя бабушка, которой онъ тоже достался давно и то какимъ-то романическимъ образомъ; изъ отдѣльныхъ словъ и намековъ впослѣдствіи узналъ, что братъ бабушки, убитый въ венгерскомъ походѣ, при подавленіи возстанія 1848-го года, подарилъ половину его какой-то очаровательной венгеркѣ въ залогъ будущаго соединенія съ нею. Судьбѣ не угодно было благословить этотъ союзъ. Братъ былъ убитъ и отдалъ, умирая, свою половину дублона ходившей за нимъ сестрѣ; гдѣ же дѣлась обладательница второй половины -- бабушка не знала...
Внутренній голосъ, мой постоянный и безсмѣнный руководитель, и на этотъ разъ повелительно шепнулъ мнѣ: возьми съ собой половину дублона -- я повиновался.
Прощанье съ невѣстой было менѣе сердечно, чѣмъ я того ожидалъ. Дѣвушка съ каштановыми волосами, видимо, была задѣта тѣмъ, что я, вопреки ея просьбамъ, все-таки шелъ на войну и проявилъ менѣе теплоты, чѣмъ то требовалъ мой пресыщенный жизнью эгоизмъ. Съ тѣмъ болѣе легкимъ сердцемъ уѣхалъ я навстрѣчу тревогамъ и опасностямъ походной боевой жизни.