-- Не, панъ не виненъ. Я сама тего хцяламъ,-- потупивъ глаза, сказала она, потомъ еще разъ окинула меня свѣтлымъ, взглядомъ и вышла. Больше я ея не видалъ.
А когда мы выходили изъ мѣстечка, насъ у заставы поджидалъ Сталь. Взглядъ у него, былъ ужасный: весь взъерошенный, всклокоченный, онъ дико ворочалъ, казалось, ничего не понимавшими глазами и, бѣгая рядомъ, чтобы не отстать отъ моей маршировавшей роты, кричалъ:
-- Поцо панъ то зробилъ? За цо? За цо? Для чего? Ну, для чего?
Мнѣ было очень тяжело, но не хватило духу отогнать его. А когда мой денщикъ хотѣлъ ударить его прикладомъ, я выбранилъ денщика и строго-настрого запретилъ своимъ людямъ трогать Сталя.
Сталь же продолжалъ кричать.
-- Поцо? Лепей проше забиць мне, забиць мне, нижъ то, цо панъ зробилъ..
И скорбно, и больно было мнѣ, и долго послѣ того, какъ Сталь уже отсталъ отъ шедшей походнымъ шагомъ роты, жалобно звучали въ ушахъ у меня его слова и назойливая мысль сверлила мозгъ: зачѣмъ ты совершилъ кощунство, зачѣмъ ты разбилъ чужое счастье, зачѣмъ ты отнялъ у дѣвушки лучшее, что у нея было?
А внутренній голосъ, до сихъ поръ никогда не покидавшій меня въ жизни, на этотъ разъ упорно и угрюмо молчалъ и не давалъ отвѣта на мучившую меня загадку.
Черезъ двѣ недѣли дѣвушка, съ каштановыми волосами и темноголубыми глазами, получила телеграмму:
"Съ глубокой скорбью извѣщаемъ васъ о преждевременной кончинѣ вашего жениха, штабсъ-капитана***, павшаго смертью храбрыхъ во время ночной атаки. Товарищи-офицеры".