-- Теразъ везь то, цо моя бабка не могла отдаць тему росыйскему офицерови, ктуры не муглъ вруциць до ней.
И съ этими словами она увлекла меня на скамейку и тутъ же на кладбищѣ отдалась мнѣ...
Все помутилось у меня въ головѣ. Панна Марина оказалась дѣйствительно дѣвушкой...
Луна уже высоко стояла въ небѣ, когда мы медленно, молча, возвращались домой. Уставшая панна Марина, поминутно вздрагивая, опиралась на мою руку и ничего не отвѣчала, когда я пробовалъ заговаривать съ ней.
А когда мы возвратились домой и я хотѣлъ вслѣдъ за нею войти въ ея комнату, она ласково, но твердо отстранила меня и, промолвивъ тихо: "не надо", тотчасъ же заперла дверь своей комнаты извнутри на засовъ.
На другой день мнѣ не удалось видѣть панны Марины вовсе. Она совсѣмъ не выходила изъ своей комнаты и на мой стукъ отвѣтила, что чувствуетъ себя очень нездоровой, и потому не можетъ принять меня.
Къ вечеру пришелъ къ ней Сталь, его впустили другимъ ходомъ и потомъ ко мнѣ долго доносились его мольбы и проклятія, ея рыданія и стоны.
Съ тяжелымъ чувствомъ я легъ спать, а на утро пришелъ приказъ немедленно выступить въ походъ.
Черезъ дверь я сообщилъ объ этомъ паннѣ Маринѣ, и она вскорѣ вышла, смертельно блѣдная, но спокойная; увѣренно посмотрѣла на меня своими сѣрыми стальными глазами и тихо, спокойно поцѣловала меня въ лобъ.
-- Вы на меня не сердитесь, пани?-- тихо спросилъ я.