Но тогда я не думалъ объ этомъ, каюсь. Тогда я видѣлъ только этотъ ужасный вагонъ, набитый искалѣченными людьми, и безпомощный трупъ, который спускали изъ него по доскѣ...
Была темная, воробьиная ночь. Небо было, какъ трауромъ, затянуто черными тучами; мракъ разрывался только рѣзкимъ протяжнымъ воемъ снарядовъ и грубымъ, дерзкимъ грохотомъ ихъ разрывовъ, а справа виднѣлся одинокій огонекъ тусклаго фонарика, едва освѣщавшаго нѣсколько черныхъ тѣней, и раздавалось заунывное, жидкое, погребальное пѣніе...
Тра-та-та, тра-та-та...-- присоединилась возобновившаяся ружейная пальба.
-- Ваше высокородіе, когда же мы поѣдемъ?-- стонутъ несчастные изъ своихъ темныхъ коробокъ.
-- Господи, добьетъ "онъ" васъ здѣсь!
Да что ты, полно! -- бодро и самоувѣренно отвѣчаешь имъ:-- вѣдь это мы же въ нихъ стрѣляемъ.
Но то стрѣляли въ васъ.
Мучительно долго пыхтѣлъ паровозъ, пока, наконецъ не тронулся и не повезъ.
Въ Ляоянѣ No 2 раненыхъ больше не оставалось; всѣ перевязочные пункты немедленно снялись и переѣхали черезъ рѣку, такъ какъ на утро можно было ожидать, что мостъ будетъ разрушенъ изъ осадныхъ орудій. На другой день, однако, по немъ прошли еще всѣ ваши войска и затѣмъ подожгли его, а не взорвали, чтобы не разрушать остова, которымъ мы еще разсчитываемъ воспользоваться на обратномъ пути.