Тѣмъ временемъ эластическій русскій духъ нашъ, которому такъ дивятся иностранцы, сталъ, какъ Ванька-встанька, снова подыматься. Впечатлѣніе Мукдена стало отходить въ привычное прошлое; стали подходить тысячи людей, считавшихся пропавшими безъ вѣсти; все болѣе и болѣе выяснялось, что японцы не хотятъ или не могутъ на насъ наступать. Раненые усиленно эвакуировались, Харбинъ постепенно пустѣлъ, врачи перестали говорятъ объ отвѣтственности за безопасность своихъ больныхъ, а тѣ, которымъ, согласно ихъ же желанію и намѣченной на этомъ основаніи программѣ, было предложено переѣхать въ глубокій или близкій тылъ, вдругъ рѣшительно запротестовали.
Не считая подвижныхъ госпиталей и лазаретовъ, раскинутыхъ у васъ по всѣмъ тремъ арміямъ, намъ удалось по желѣзной дорогѣ продвинуться и южнѣе Годанданя, даже до самой крайней, бывшей въ нашемъ распоряженіи, станціи, т.-е. до Сыпингая (Богородицкій госпиталь), ибо японцы сидѣли смирно, а мы ждали все прибивавшихъ войскъ.
Настроеніе настолько измѣнилось, что при одномъ изъ позднѣйшихъ своихъ посѣщеній нашихъ госпиталей въ Гунчжулинѣ главнокомандующій, замѣтивъ, что въ одномъ изъ нихъ нѣкоторая недостача кроватей, и узнавъ, что онѣ отосланы въ тылъ, сказалъ:
-- Зачѣмъ же?! Верните ихъ, непремѣнно, сейчасъ же верните!
XXV. -- Въ Гунчжулинѣ.
Тѣмъ не менѣе, когда а пріѣхалъ въ Гунчжулинъ, тотъ самый Гунчжулинъ, который еще такъ недавно -- осенью -- своими идиллическими картинами съ пасущимися гусями и маленькими дѣвочками, которыя, въ видѣ женщинокъ, съ платкомъ на плечахъ, бѣгали въ лавочку, при чисто деревенской тишинѣ, -- производилъ впечатлѣніе такого тыла, что не только забывался громъ орудій, но получалось впечатлѣніе, что ни одинъ воинственный звукъ никогда не нарушитъ здѣсь людского благополучія, -- этотъ самый Гунчжулинъ уже оказался совершенно зараженнымъ боевой эпидеміей и старался загримироваться Ляояномъ. Конечно, ему это трудно удавалось, такъ какъ новый главнокомандующій предпочелъ ему маленькую, никому неизвѣстную станцію, брошенную въ необитаемой пустынѣ, подъ пригоркомъ, и называемой Годзяданемъ, или, какъ всѣ нѣмцы перекрестили ее: "Gott sei Dank". Но всѣ штабы и канцеляріи, расположенные нѣкогда въ Ляоянѣ, ютились теперь въ Гунчжулинѣ. Впослѣдствіи Гунчжулинъ образовался въ совсѣмъ милый городокъ.
Главную прелесть его составляетъ только-что отстроенная великолѣпная желѣзнодорожная больница, въ отдѣльныхъ зданіяхъ которой и размѣстились ваши госпиталя: Императрицы Маріи Ѳеодоровны, Евангелическій, теперь еще Голубевскій имени Принцессы Е. М. Ольденбургской. Къ моему пріѣзду въ этихъ же зданіяхъ, покинутыхъ финляндскимъ лазаретомъ, отчасти и двумя первыми, уже расположились и канцелярія, и общежитія ваши.
Началось это тяжелое томленіе между жизнью и смертью, между миромъ и войной. Назначались дни боевъ, шли усиленныя приготовленія, и рядомъ съ этимъ уже печатались извѣстія о подготовительныхъ работахъ въ мирнымъ переговорамъ. Впрочемъ, объ этомъ стали писать только послѣ цусимскаго боя.
XXVI. -- Цусимскій бой.
О, этотъ бой, эта несчастная эскадра!