Ты, разумѣется, не заподозришь меня въ сочувствіи всѣмъ малодушнымъ рѣчамъ истомленныхъ душой и тѣломъ людей, -- однако, при обсужденіи вопроса, желательно или нежелательно продолженіе войны, нельзя эти печальныя явленія не принимать въ соображеніе.

Но допустимъ даже, что мы дали бой и одержали блестящую побѣду, -- будемъ ли ни дальше добивать врага, до полнаго уничтоженія его арміи, какъ онъ уничтожилъ флотъ нашъ, или мы закончимъ на этомъ споръ, чтобы только послѣднее слово было за нами? Я не говорю, конечно, что Россіи нуженъ миръ во что бы то ни стало, что она должна принять условія, которыя вздумала бы ей предписывать Японія. Избави Богъ! Если бы она не уступила вашимъ требованіямъ, то пусть знала бы вся Россія, что непріятель добивается униженія нашей родины, и тогда, надо надѣяться, она подняла бы брошенную ей перчатку и вся приняла бы участіе въ самой отчаянной, остервенѣлой борьбѣ за свою честь. Если же Японія, въ страхѣ передъ новымъ боемъ и нашей силой, пошла на все, чего мы желали, -- почему каждому гражданину земли русской не радоваться?

Но К. думаетъ иначе. Онъ задается вопросомъ, какъ мы безъ побѣды вернемся домой, и уже представляетъ себѣ, что всякій прохожій будетъ считать себя въ правѣ оскорблять насъ, корить и чуть ли не смѣяться надъ нами.

Я понимаю чувство, которое въ немъ говоритъ, и самъ все время повторялъ, что чувство требуетъ продолженія войны, тогда какъ разумъ желаетъ ея превращенія. Я понимаю и уважаю чувство неудовлетворенія, которое можетъ и должно быть въ душѣ каждаго нашего офицера и солдата, вынужденнаго положить оружіе, ни разу не ощутивъ подъ его ударами сломленной силы непріятеля. Понимаю, что и блестящій миръ, который можетъ радовать его, какъ гражданина, долженъ огорчать его, какъ воина, еще не использовавшаго всю свою силу и сознающаго всю горечь пережитой войны, ничѣмъ не нейтрализованную и не сдобренную. Каюсь, мнѣ было бы симпатичнѣе, чтобы первая реакція въ душѣ вашего солдата на извѣстіе о заключеніи мира была не крикъ "ура" или крестное знаменіе съ облегченнымъ вздохомъ: "слава Богу!" (какъ это я пока повсюду наблюдалъ), -- даже безъ всякихъ справокъ объ условіяхъ, а по крайней мѣрѣ хоть нѣкоторое состояніе досады и краткаго обалдѣнія, какъ у промахнувшагося охотника, которому собака все-таки приноситъ дичь, но подстрѣленную сосѣдомъ. Пусть послѣ этой первой минуты непосредственной реакціи онъ быстро образумится, вспомнитъ, что теперь можетъ успокоиться его многострадальная неповинная родина, что жена и дѣти его снова получатъ своего кормильца, а онъ увидитъ и обниметъ ихъ, ихъ которыхъ считалъ уже навѣки у него отнятыми, -- и порадуется; но это первое инстинктивное ощущеніе укола отъ словъ: "миръ заключенъ", означающихъ для него: "брось, ты все равно больше не можешь", -- о! я бы его уважалъ и оцѣнилъ, хотя и сознаю, что его отнюдь нельзя требовать. Думаю даже, что отсутствіе такой реакціи служитъ доказательствомъ того, что пора кончать. Въ глубинѣ души я всецѣло присоединяюсь къ заключительнымъ словамъ славнаго санитара Бараева, который дорогой между Маймакаемъ и Бамьянченомъ разспрашивалъ меня объ условіяхъ преждевременно возвѣщеннаго мира и котораго я спросилъ, доволенъ ли онъ: "Все-таки для Россіи позорецъ небольшой есть".

Я сомнѣвался, чтобы въ какой-нибудь русской душѣ не было хоть оттѣнка этого чувства. Недаромъ простыя наши бабы, которыя вообще, на мой взглядъ, послѣ искалѣченныхъ войной (убитыхъ не считаю, ибо, какъ всегда, склоненъ думать, что они -- наиболѣе счастливые), являются болѣе всего пострадавшимъ элементомъ въ нашемъ отечествѣ, говорили послѣ цусимскаго боя, что "развѣ можно съ имъ мириться, когда онъ нашъ флотъ уничтожилъ". Онѣ больше теряли родныхъ въ бояхъ сухопутныхъ, но только морскимъ побоищемъ задѣлъ японецъ ихъ національное чувство. Оно, разумѣется, задѣто у каждаго, и только дѣйствительно тяжелое переутомленіе и перенапряженіе помогаютъ быть благоразумными, желать конца и утѣшаться блестящимъ успѣхомъ мирныхъ переговоровъ, благодаря которымъ истощенная Японія, повидимому, больше проиграла отъ своей побѣдоносной войны, чѣмъ выиграла.

Но кто помогъ этому успѣху? Рузвельтъ? Европа? Я не сомнѣваюсь, что этотъ "gentleman" и эта старая "lady" были хорошими помощниками при рожденіи непропорціональнаго ребенка, оказавшагося мальчикомъ и нареченнаго "Миромъ". Несомнѣнно, эти добрые спеціалисты имѣли тоже, вопреки наукѣ и обычаю, огромное вліяніе на полъ новорожденнаго, но силы, на которыя и они разсчитывали, силы, на которыя опирался и Витте, -- все-таки ваша славная, доблестная армія, явившая чудеса стойкости и самоотверженія, показавшая и непріятелю, и всему міру, на что она способна, и послѣ каждаго, сколько бы оно ни было несчастнымъ, дѣла, какъ гидра лернейская, становившаяся все болѣе и болѣе многоголовой и грозной.

Я помню и никогда не забуду, какъ, въ началѣ мая, ко мнѣ пріѣхалъ въ Гунчжулинъ старшій врачъ одного изъ летучихъ отрядовъ, T., большой молодчина, отовсюду всегда уходившій послѣднимъ, неоднократно бывавшій въ самыхъ опасныхъ передрягахъ, но никогда объ этомъ не болтавшій направо и налѣво. Еще совсѣмъ молодой человѣкъ, онъ благодаря своей крупной фигурѣ и большой черной бородѣ, производилъ впечатлѣніе богатыря, и въ черной мягкой шляпѣ на густыхъ длинныхъ волосахъ мнѣ всегда представлялся похожимъ на Вильгельма Телля. И вдругъ этотъ Телль пріѣзжаетъ ко мнѣ и заявляетъ, что онъ больше не можетъ, что онъ долженъ уѣхать, потому что усталъ до послѣдней крайности. Если это говоритъ T., то -- я понималъ -- оставалось только помочь ему скорѣе уѣхать, хотя бы изъ одной признательности за его необыкновенную самоотверженную работу. Поэтому я не сталъ отговаривать его, только спросилъ, не рѣшаясь настаивать, какъ это онъ хочетъ уѣзжать почти наканунѣ боя, ожидавшагося числа седьмого.

-- Да никакого боя не будетъ, -- спокойно отвѣчалъ онъ.

-- Почему же вы такъ думаете, вѣдь всѣ ожидаютъ, -- возражаю я.

-- Но какъ же онъ можетъ быть?-- говорятъ Т.:-- вѣдь мы наступать еще не можемъ, а японцы не станутъ, потому что убѣдились, что они насъ побѣдить не могутъ.