-- Нэтъ, и война нэ будитъ.
-- Что же будетъ тогда?
-- Тэлэграммъ будитъ.
Онъ оказался глубоко правъ; телеграмма пришла, и мы-таки чувствуемъ себя на войнѣ и не видимъ мира, и вмѣстѣ тѣмъ видимъ, что война кончена, ибо подписанъ миръ. Продолжается эта мучительнѣйшая тягучка здѣсь, въ самыхъ передовыхъ частяхъ, особенно сильно и тяжело ощутимая.
Понемногу выясняются и невеселыя подробности мирнаго договора: Сыпингайскія позиція, весьма сильныя и хорошо укрѣпленныя, тѣ самыя, про которыя Линевичъ говорилъ: "Сыпингай я не отдамъ", -- Витте отдалъ. Не знаю, зачѣмъ онъ это сдѣлалъ, почему уступилъ онъ эти послѣднія, какъ нѣкоторые утверждаютъ, позиціи передъ Харбиномъ, вмѣстѣ съ линіей желѣзной дороги до Куанченцзы, вмѣстѣ съ милымъ Гуячжуляномъ, -- словомъ, хорошій кусокъ пути, еще не пройденный и не заработанный японцами? Что получили мы въ обмѣнъ? Почему не говорилъ онъ, что отдалъ только ту часть дороги, которую японцы завоевали? Конечно, "la critique est aisée", но вѣдь, въ сущности, мы все-таки еще очень мало что знаемъ объ условіяхъ мира, и обрадовались ему только какъ люди съ едва-едва заживающими ранами, боявшіеся, что вотъ-вотъ получатъ по нимъ новые удары, и заручившіеся, наконецъ, послѣ долгой, мучительной душевной волокиты, увѣренностью, что этого не будетъ; мы поступили, можетъ быть, такъ же неосновательно и преждевременно, какъ и японцы, негодовавшіе на тѣ же, неизвѣстныя имъ, условія мира. Теперь они, подсчитавъ свои выгоды, успокоились, а мы... притихли, и каждый чувствуетъ, какъ санитаръ Бараевъ: "позорецъ есть".
XXVIII.-- Красный Крестъ начинаетъ свертываться.
3 сентября. Гунчжулинъ.
...Изъ Каталинзы я переѣхалъ на 84-й разъѣздъ, откуда очень счастливо, по только-что установившейся конкѣ "Дееовилькѣ", переѣхалъ въ Маймакай. Я былъ въ симпатичномъ Вятскомъ отрядѣ, когда вдругъ приходитъ извѣстіе, что старшій врачъ 5-го С.-Петербургскаго летучаго отряда, П. П. А., отпустившій и второго врача, и обоихъ студентовъ, оставшійся, слѣдовательно, совершенно одинъ, -- заболѣлъ тифомъ. Надо тебѣ сказать, что мы только-что потеряли двухъ врачей и двухъ сестеръ отъ брюшного тифа и одного студента отъ тяжелаго воспаленія кишекъ, и во всѣхъ случаяхъ у меня осталось впечатлѣніе, что они не выдержали своей болѣзни, можетъ быть, оттого, что продолжали работать больными и переутомили себя. Что могъ, а сдѣлалъ и для нѣкоторыхъ изъ нихъ, но, къ сожалѣнію, каждый разъ узнавалъ о болѣзни слишкомъ поздно.
Ты легко представишь себѣ, поэтому, какъ взволновался и извѣстіемъ о болѣзни этого прелестнаго, скромнаго, добросовѣстнѣйшаго, симпатичнѣйшаго и доблестнаго нашего труженика. Я живо представилъ себѣ, какъ онъ; заброшенный въ самыя далекія передовыя позиціи, одинокій, больной, ходитъ, осматриваетъ больныхъ, -- самъ, можетъ быть, болѣе слабый, чѣмъ они... Забывъ свои немощи, я сѣлъ на коня и пустился въ только-что еще казавшійся такимъ труднымъ и далекимъ, шестидесятиверстный путь. Лошадь попалась мнѣ мягкая, пріятная, я съ удовольствіемъ снова втягивался въ этотъ пріятный способъ передвиженія, когда такъ наслаждаешься природой и такъ хорошо думается... Въ одиннадцатомъ часу я пріѣхалъ и Саншигоу въ А. и нашелъ его блѣднымъ, слабымъ и сильно исхудавшимъ...
Когда А. сталъ поправляться, я, сдавъ остающихся больныхъ и часть имущества (бѣлье, лекарства) военнымъ врачамъ, свернулъ отрядъ, положилъ на вьючныя носилки А. и одного изъ санитаровъ, тоже продѣлавшаго тифъ и умолявшаго не отрывать его отъ своего старшаго врача, -- и двинулся въ путь, благословляемый съ неба легкимъ дождичкомъ...