Онъ совѣтовался съ двадцатью адвокатами и всѣ удивлялись его неумѣнію или нежеланію понять систему сдѣлокъ, составляющую основу нашего гражданскаго и уголовнаго законодательства, а также и политическихъ учрежденій.

-- Всякій предметъ, разсуждалъ бѣдный эмигрантъ: -- или добро, и тогда его надо защищать, поддерживать, поощрять, или зло, и тогда его надо порицать, преслѣдовать и наказывать. Добро и зло, правда и ложь никогда не могутъ помириться и идти рука въ руку. Если Мельвиль обманулъ меня и похитилъ у меня деньги, которыя не хотѣлъ взять его конторщикъ, то его слѣдуетъ засадить въ тюрьму, чтобы другіе бѣдные эмигранты не попали снова въ разставленные имъ силки.

Въ продолженіи этихъ несчастныхъ шести недѣль, Андерсъ сталъ очень дальнозоркимъ; всѣ силы его дремавшей дотолѣ души неожиданно проснулись и онъ чувствовалъ, что умственно развивается съ каждымъ днемъ. Но лихорадочная дѣятельность ума изсушила его тѣло; щеки поблѣднѣли, глаза ввалились и болѣзненно горѣли. Его всклокоченные волосы висѣли на лбу безпорядочными прядями; борода клочьями покрывала его подбородокъ, а выраженіе лица, задумчивое, но вмѣстѣ какъ бы безсознательное, такъ измѣнилось, что его врядъ ли узналъ бы родной братъ.

Вечеромъ, 25-го мая, Андерсъ, какъ всегда, шелъ по Пятой Аллеѣ, размышляя, какъ добиться свиданія съ своимъ противникомъ. Вдругъ въ головѣ его блеснула свѣтлая мысль; онъ крѣпко сжалъ въ рукѣ свою толстую палку и остановился передъ домомъ мистера Мельвиля. На этотъ разъ онъ не позвонилъ у парадной двери, а влѣзъ на стѣну, отдѣлявшую задній дворъ отъ улицы, и соскочилъ на крышку бесѣдки въ саду, откуда уже легко достигъ окна столовой. Было семь часовъ. Вечеръ былъ теплый и изъ полуотвореннаго окна падалъ на дорожку яркій свѣтъ. Андерсъ ясно видѣлъ, что за обѣдомъ сидѣло большое общество и широкая, величественная спина мистера Мельвиля находилась такъ близко отъ него, что онъ могъ дотронуться до нея рукою. Рядомъ съ нимъ сидѣла прелестная молодая дама въ шелковомъ платьѣ молочнаго цвѣта и съ большимъ пучкомъ свѣтло-желтыхъ розъ на лѣвомъ плечѣ. Она смотрѣла на мистера Мельвиля съ нѣжной улыбкой и почтительно предлагала на обсужденіе его практическаго ума свои легкомысленныя мнѣнія.

-- Я право не понимаю, отчего рабочій классъ всегда недоволенъ и такъ дурно себя ведетъ, говорила она:-- они не имѣютъ нашихъ деликатныхъ вкусовъ и никогда бы не привыкли къ лучшему положенію, чѣмъ то, въ которомъ они теперь находятся. Почему же они не подчиняются своей судьбѣ съ христіанской покорностью, а вѣчно ропщутъ на Провидѣніе и возвышаютъ плату на платье и все остальное своими глупыми стачками?

-- Вы совершенно правы, мисъ Ванъ-Пельтъ, отвѣчалъ мистеръ Мельвиль, и торжественное выраженіе его лица значительно смягчилось: -- я всегда доказывалъ, что строптивость рабочаго класса прямое послѣдствіе общераспространеннаго въ наше время безвѣрія. Вотъ что надѣлали своими нечестивыми изслѣдованіями ученые. Я всегда былъ сторонникомъ доброй, старинной, надежной религіи, съ ея рѣзко опредѣленными принципами и осязаемымъ адомъ. Мы особенно теперь нуждаемся въ проповѣдникахъ, которые развивали бы христіанскую теорію наградъ и наказаній, поддерживали духъ строгой дисциплины и учили слѣпому подчиненію неисповѣдимымъ путямъ Провидѣнія.

Мистеръ Мельвиль произнесъ эту маленькую рѣчь громко, отчетливо, горячо и когда, кончивъ, поднесъ къ губамъ стаканъ шампанскаго, то вокругъ стола пробѣжалъ гулъ одобренія.

Андерсъ слышалъ и понялъ каждое слово. Лихорадочно дрожа всѣмъ тѣломъ, онъ прислонился къ подоконнику и только не плотно опущенная штора отдѣляла его отъ пировавшаго общества. Передъ нимъ сидѣлъ воръ, счастливый и всѣми уважаемый, и пожиралъ съ праздными свѣтскими пріятелями роскошные кушанья и напитки, купленные цѣною надежды, счастья и благоденствія бѣдныхъ, униженныхъ. Андерсу даже казалось, что мистеръ Мельвиль пилъ не шампанское, а кровь его жены и ребенка, все, что ему было дорого на свѣтѣ. Онъ судорожно сжималъ палку, но все еще сдерживалъ свою ярость.

Въ эту минуту съ трудомъ поднялся толстый, отъѣвшійся господинъ, сидѣвшій недалеко отъ хозяина и просилъ позволенія высказать тѣ чувства, которыя, онъ полагалъ, одушевляли все присутствующее избранное общество. Лакеи забѣгали вокругъ стола, пробки захлопали, и блестящая, пѣнистая влага заискрилась въ раскрашенныхъ венеціанскихъ бокалахъ.

-- Милостивыя государыни и господа, сказалъ дородный гость:-- сегодня пошелъ седьмой десятокъ нашему почтенному хозяину, мистеру Рандольфу Мельвилю. Предлагая тостъ за здоровье моего глубоко уважаемаго друга, я позволю себѣ обратить ваше вниманіе на нѣкоторыя изъ замѣчательныхъ качествъ, доставившихъ ему столь лестное отличіе во время долговременнаго поприща на пользу общую. Во-первыхъ, мистеръ Мельвиль съ колыбели предназначался судьбой быть дѣловымъ человѣкомъ. Въ этомъ отношеніи онъ типичный американецъ и воплощаетъ въ своемъ характерѣ и талантахъ истинный духъ нашей великой и славной республики. Его сограждане всегда питали къ нему полнѣйшее довѣріе и оказывали ему честь избраніемъ въ многія общественныя должности, а онъ своей строгой честностью и благородной прямотой вполнѣ оправдалъ это общее довѣріе. Его жизнь всегда лучезарно блестѣла подъ свѣтомъ гласности, и проч., и проч.