-- Здѣсь, онъ такой черный и такъ страшно скалилъ на меня зубы.
-- Не будьте глупы, мое дитя, отвѣчалъ онъ со смѣхомъ: -- вы видѣли не чорта, а моего слугу, Джэка. Богъ его сдѣлалъ чернымъ, для разнообразія. Вѣдь скучно было бы, еслибы всѣ на свѣтѣ были такіе бѣлые, какъ вы и я.
Она хотѣла улыбнуться, инстинктивно чувствуя необходимость улыбки, но тщетно. Ея черты не легко принимали искуственное выраженіе. Еслибы молодой дѣвственной душѣ предстоялъ выборъ между безконечно разнообразными человѣческими масками, то она не нашла бы болѣе полнаго своего олицетворенія, чѣмъ черты этой молодой дѣвушки. Въ ней не было ничего поразительнаго, но никто, кромѣ циника, не назвалъ бы ея лица обыкновеннымъ: такой безукоризненной чистотой и нѣжностію дышали всѣ ея черты. Она произвела на Ферна столь сильное впечатлѣніе, что онъ не имѣлъ духа углубиться въ научное изслѣдованіе ея типа. Молодой человѣкъ, думающій о наукѣ при видѣ юной красавицы, едва-ли можетъ быть названъ человѣческимъ существомъ, а нашъ герой, несмотря на всю его страсть къ наукѣ, подчинялся общимъ законамъ человѣческихъ существъ.
Благодаря его нѣжнымъ попеченіямъ, молодая дѣвушка вскорѣ оправилась отъ испуга и усталости. Она встала и, стряхнувъ платье, хотѣла продолжать свой путь.
-- Благодарю васъ, сказала она просто и протянула руку по норвежскому обычаю,-- вы были очень добры ко мнѣ.
-- Нисколько, отвѣчалъ онъ, крѣпко пожимая ей руку: -- но, прежде чѣмъ мы разстанемся, скажите: какъ васъ зовутъ?
-- Ельси, дочь Таральда Армграса.
-- Неужели? Такъ мы поближе съ вами познакомимся. Я живу въ домѣ вашего отца.
IV.
Прошло двѣ недѣли послѣ прибытія Мориса на ферму. Ельси сидѣла на верхней ступени лѣстницы, которая вела въ кладовую, и вязала что-то, походившее своими мѣшковатыми очертаніями на чулокъ. Дрожащіе лучи вечерняго солнца играли въ ея волосахъ, придавая имъ золотистый блескъ. У лѣстницы стоялъ ея отецъ и чистилъ шерстяной тряпкой серебряный наборъ стариннаго хомута. Въ эту минуту во дворъ вошелъ Фернъ своей обычной быстрой походкой. Ельси подняла голову и тотчасъ замѣтила, что въ его манерахъ было что-то необыкновенное, которое въ другомъ человѣкѣ можно было бы принять за волненіе, но въ немъ принимало только видъ болѣе интенсивнаго самообладанія.