Who neither looks upon the heaven nor earth
But gives all gaze and bent of amorous view
On the fair Cressid".
Но опредѣленныхъ свидѣтельствъ въ подтвержденіе этого предположенія не имѣется.
Склонность къ трескучимъ фразамъ, которая такъ бурно проявилась въ актѣ IV, выражается еще сильнѣе въ актѣ У. Терситъ становится просто грязнымъ, ругающимся циникомъ. Остроуміе его исчезло. Ахиллъ, который въ актѣ 11, ец. 3, называетъ его "my cheese", "my digestion", теперь не находитъ для него лучшаго названія какъ "thou core of envy", "thou crusty batch of nature", а Патроклъ называетъ его "thou damnable box of envy". Сдѣланный имъ намекъ, когда онъ называетъ Патрокла "male varlet" Ахилла, если бы принадлежалъ Шекспиру, то былъ бы единственнымъ намекомъ во всѣхъ его твореніяхъ на противоестественный порокъ, который такъ свободно комментировался его современниками. Флей (Fleay) высказалъ предположеніе, что въ актѣ У, сц. 2, разговоръ между Діомедомъ и Крессидой можетъ быть ранней Шекспировской работой, а замѣчанія слушателей прибавлены позже. Впечатлѣніе ранней Шекспировской работы производятъ заключительные риѳмованные стихи Крессиды. Въ слѣдующей сценѣ съ Гекторомъ опять дѣлается припадокъ бахвальства (актъ V, сц. 3, ст. 92):
"Go in and cheer the town; we'll forth and tight
Do deeds worth praise and tell you them at night".
Какъ ранѣе уже указано, стихи 97 и проч. до конца этой сцены составляютъ первоначальное заключеніе этой драмы. Послѣ этого все принадлежитъ Марстону. Подъ его перомъ Терситъ становится все болѣе и болѣе отвратительнымъ, Гекторъ смѣшнѣе, а Ахиллъ презрѣннѣе, между тѣмъ какъ хвастливый Аяксъ "реветъ громче своей же трубы". Онъ "outswells the colic of puffed Aquilon", выкрикивая вызовъ Троилу, убившему одного изъ его друзей. Агамемнонъ же совершенно утрачиваетъ слѣды присущаго ему достоинства, см. актъ V, сц. 5.
Эти 17 звучныхъ именъ вмѣстѣ съ именами въ прологѣ взяты непосредственно у Какстона (Деліусъ неправильно говоритъ, что онѣ взяты у Лидгэта). Онѣ находятся въ полной гармоніи съ напыщенностью Марстона. Для него безразлично, что тутъ мы впервые узнаемъ о большинствѣ изъ нихъ.
Въ шестой сценѣ Ахиллъ, при встрѣчѣ съ Гекторомъ говоритъ: "Now do I see thee, ha! have at thee Hector".