Николай Федорович знал, что Афанасию, повредившему грудь при падении с дерева, нелегко в окопах передовой линии, и Афанасий Федорович знал, что брат-генерал может оставить его при себе, но солдат и не помыслил об этом просить, а генералу и в голову не пришло использовать свою власть, чтобы определить брата на службу в безопасное место.
Семен, танкист, писал Николаю Федоровичу, что услышал о нем по радио. Затем, находясь с ним на одном фронте, написал в штаб, но в те дни были горячие бои, братья не могли увидеться, а когда на передовой стихло, Николай Федорович оказался уже на другом фронте.
После первых вопросов о здоровье мать спохватилась:
— Да ты, сынок, наверное, кушать хочешь?
Ватутин с радостью согласился съесть горячих щей, сказал, что у него кое-что припасено в дорогу,
послал сестру за своим постоянным ординарцем Митей Глушаковым и попросил у матери воды умыться.
Лена мгновенно выскочила во двор, мать захлопотала в соседней комнате у печки над чугунами с теплой водой, солдаты перешли незаметно в другую комнату.
Ватутин остался в большой комнате один.
Все вокруг него было знакомое, родное, напоминало о детстве. Знал он каждый уголок в этой хате и мог с закрытыми глазами представить себе расстилавшиеся за окном поля. Та же меловая гора, что вздымалась перед окном на противоположной стороне хаты, та же дорога, белая в летние дни, а теперь покрытая грязным снегом, который мешали, перемешивали тысячи колес автомашин и орудий, гусеницы танков и ноги тысяч солдат.
С самого раннего детства помнил Ватутин и большой ткацкий станок в углу хаты, на котором руки его матери выткали для него первую полотняную рубашонку. На него теперь бережно положили генеральский китель.