То он осматривал, хорошо ли к кузнечику приросла голова сверчка, и был очень доволен. То звал гостей к себе в узорный дом и тут же смущался: гости видели перед собой только дупло. Потом вдруг горько-горько жаловался, что опять стал меньше в сто или двести раз и дорога под его ногами растягивается, удлиняется без конца.
Когда ночь кончилась и взошло солнце, больной забылся, замолчал.
Главный врач больницы — женщина (по видимому, хирург: руки быстрые, уверенные, сильные) — внимательно выслушала мои тревожные и беспокойные расспросы о здоровье Думчева и сказала:
— Мы будем лечить больного длительным сном.
Многое я хотел сказать врачу и о самом Думчеве и почему он мне так дорог, но я не знал, как начать.
— Вы хотите меня еще о чем-нибудь спросить? — обратился ко мне врач.
— Нет!
Я еще посидел в кабинете главного врача и ушел.
Я не уехал из Ченска. Поселился в поселке напротив больницы и послал в Москву несколько телеграмм. Одну — на работу, в театр, о том, почему я вынужден задержаться на несколько дней в Ченске. Другую телеграмму я послал Калганову с извещением о болезни Думчева.
Каждое утро я заходил в больницу.