-- Каким образом, почему? -- вмешался король. -- Неужели исход процесса страшил вас?
-- Нет, государь! Мне пока еще не приходилось слышать, чтобы проигравший процесс чувствовал себя в чем-нибудь виновным. Вред, нанесенный клеветой, неисправим, я же и ненавижу процессы потому, что они ровно ни к чему не ведут. В суд надо тащить за собой три мешка: один с актами, другой с деньгами, а третий -- полный терпения! Я небогат, да и не настолько терпелив, чтобы дожидаться у судебных дверей окончания процесса.
-- А ведь казалось бы, -- заметил герцог Филипп, -- что постоянные нападки врагов должны наконец вывести вас из терпения и принудить взяться за оружие.
-- Оружие писателя -- его перо! Прежде эти острые уколы действительно раздражали меня, так как я считал свет лучше, чем он есть на самом деле. Но как только убедился, что виноват всегда тот, кто сердится, я предоставил это право моим врагам!
-- Недурно, враги вылечили вас по крайней мере от мизантропии, -- вмешался Тюренн.
-- Не совсем, но теперь я беру жизнь такой, как она есть, и с каждым днем все больше убеждаюсь, что в жизни все серьезное имеет свою комическую сторону, а во всем том, что веселит и смешит нас, лежит глубоко серьезная завязка. Я невольно люблю то, над чем издеваюсь, и горько оплакиваю все то, над чем, по-видимому, смеюсь. Жизнь -- та же трагикомедия, и в большинстве случаев лишь после падения занавеса понимаем мы настоящий смысл ее.
В глазах короля, устремленных на Анну, мелькнуло выражение глубокой скорби.
-- Веселая трагикомедия! -- задумчиво повторил он. -- Но так ли должно быть? Зачем вызываем мы сами и притворство и лицемерие, причины всех ваших скорбей? Почему и мы и все, стоящие ниже нас, не могут быть одинаково хороши, благородны?
-- Потому, государь, что это было бы крайне скучно, жизнь и свет не имели бы цели! Подумайте только, ваше величество, если бы все были так благородны, как вы, так сведущи, как Эвремон, так чувствительны, как Лафонтен, так смелы, как наши полководцы, умны, как Кольбер, и прекрасны, как ее высочество -- герцогиня, что за однообразие вышло бы! Нет, нет. Мы -- люди, каждый имеет свою собственную вывеску, совершенно непохожую на остальные.
Едва сдерживаемый смех пронесся по зале.