-- Вывеску? -- переспросил Конде. -- Это как?
-- Не случалось ли вам, маршал, заглянуть когда-нибудь на набережную Межиссери? Его величество, вероятно, никогда там не бывал.
-- Действительно, не бывал, -- смеясь, возразил король. -- Что же там замечательного?
-- Это философская часть Парижа, и живут там преимущественно старьевщики, торгующие негодным железом.
Все вывески, украшающие парижские дома, демонстрируют звание и ремесло их обитателей, все они со временем отправляются на набережную Межиссери и образуют там целые кучи знаменитых, пестро размалеванных имен. Все мудрецы, все герои древности красуются на этих кусках жести. Александр Великий и мадам Потифар, божественный Аполлон и Генрих Четвертый, Сократ и Сюлли, Карл Великий и романический король Рене, Коперник и Клеопатра, Роланд и Абеляр и тысячи других. Кто бы что ни предпринимал в Париже, должен сначала отправиться на набережную Межиссери выбрать там свой щит, своего жестяного героя и торжественно повесить его над дверьми своего дома. Шпажник берет святого Петра, модистка предлагает свои товары под вывеской кающейся Магдалины, Аполлон покровительствует шарлатану, а у мудреца Диогена аристократы заказывают платье. В этих вывесках -- наши идеалы, наши желания и мечты. Мы выставляем их, как наших пенатов, как цель нашей жизни, и под их фирмой играем свою роль на земле. А соответствует ли блестящей, наружной картине то, что происходит за нею, в четырех стенах, кому какое дело! Да и сами-то мы едва можем это определить! Ей верят, по ней грешат и заблуждаются. Она прикрывает и злодейство и глупость! Пока висит над дверью этот кусочек жести, мы ничего не боимся! Но приходит ведь всему конец! Блестящая вывеска идет обратно к торговцу старьем, а нас укладывают в черный гроб... идеалы обращаются в старое, негодное железо, а мы -- в кучу костей и праха, лишь кладбище да набережная Межиссери все пополняются! А пока мы путешествуем туда, откуда нет возврата, приходят другие люди, вешают над своими дверьми те же вывески, и остаются за ними теми же глупцами, какими были мы! Вот она -- жизнь, и хороша она нам потому, что у нас есть глаза для смеха и для слез!
Странное, торжественное молчание охватило роскошную залу.
-- Но чем мы станем там, Мольер? -- с легкой дрожью в голосе спросил король. -- Там, где нет ни мечтаний, ни обмана, ни лжи, где не прикрыться нам никакой вывеской?
-- Государь, мы станем тем, чем никогда не будем на земле. Мы станем вполне людьми, созданиями, достойными своего Творца, с которых слезы жизни смыли все земное!
Король встал и, повернувшись к аристократии, стоявшей за решеткой, указал на Мольера:
-- Вот, господа, как думает наш друг Мольер. Он заблуждается и грешит, он непризнан и осмеян, пусть так! Небо у него в груди, и он хотел бы дать его всем нам. Он актер, но ведь это только вывеска! Мольер, от имени всей Франции мы пьем за ваше бессмертие!