-- Как вам сказать? Да -- и все-таки нет! Я столь же виновна в его кончине, как ядовитое растение, дающее преступнику возможность совершить убийство, так же виновна, как блестящий кубок, на дне которого поджидает смерть, как приманка, скрывающая яд, или западня, устроенная для хищного зверя! Но он, в своей жадности, протянул руку к ядовитому растению, он же глотнул из благовонного кубка и, гоняясь за добычей, попал в западню! Однако, несмотря на все, он, может быть, жил бы еще, может быть, то же сестрино сердце, несмотря на ненависть, щадившее его тысячу раз, пощадило бы его и теперь, но тут Бог привел одного человека, который сделался орудием его смерти, то были вы!!

-- Я?.. Я?! Женщина, что ты говоришь?!

-- Вы были причиной. Несмотря на мои бедствия и на привычку, сделавшую меня равнодушной к человеческому горю, сердце мое не затвердело и я не лишена до конца человеческой жалости. Да, господин, только сильная, пламенная любовь могла возбудить во мне такую сверхчеловеческую ненависть! Я молода и часто испытывала сильные чувства, ощущала святое пламя, которое Господь зажег в нас, чтобы мы могли осчастливить других и себя! По ночам плакала я, невольно вынужденная нести на себе тяжесть проклятия, которое, со времени рокового сарагосского дня, держало меня в своей сатанинской власти; я превратилась в бродячую волчицу, которую запах крови манил постоянно. Тут вы явились. Я видела вас скачущего по степи, подобно веселому, беззаботному ребенку, увидела вас, господин, и -- полюбила!

Она остановилась как бы в изнеможении, сделав, однако, Леопольду знак, чтобы он молчал.

-- Не судите обо мне ложно, я хотела только сказать вам правду -- больше ничего. Еврейка может вас любить так горячо, как только возможно женщине, но быть вашею, женою рыцаря фон Веделя -- никогда! Как меня отделяют от вас позор моего народа, мое бесчестие и презрение, которое я чувствую к самой себе -- так точно разлучают вас со мной -- ваша религия, старинная дворянская кровь, блестящая будущность и пылкое сердце, все еще привязанное к дочери канцлера, Анне фон Эйкштедт.

-- Тебе известно, что я ее любил?

-- Да, но я не гаданием узнала это, -- сказала Сара, тихо улыбнувшись. -- Сильная лихорадка развязала вам язык в прошедшую ночь, так что я узнала все, что случилось с вами до сих пор. Но дайте мне закончить. При виде вас в сердце мое, подобно молнии, запало какое-то непреодолимое, томящее желание, смешанное со сладкой, щемящей радостью. Увидев вас в степи -- вы промчались только в десяти шагах от кустарника, за которым я стояла возле шести трупов солдат, -- я поклялась, что вы будете непременно спасены и никто не посмеет вас обидеть. Именем Неисповедимого поклялась я, что если брат мой введет вас в беду, то его постигнет смерть, давно уже ему назначенная! Как все случилось, вам известно, и это я вас спасла. Никогда до того вечера, не понимала я так ясно, что такое любовь! Гнев и негодование, которые я почувствовала при мысли, что вы -- этот благородный простодушный человек, мною любимый, должны терпеть обиды и поношения от этого изверга, заставили меня произнести необдуманно проклятие: пусть Оедо кончит свою жизнь, как наши родители!

-- Так ты открылась!!

-- По этим словам он должен был или узнать меня -- и тогда верная гибель меня ожидала! -- или же он мог принять меня за женщину, занимавшуюся колдовством и знавшую все тайны. Как колдунью, он мог выдать меня на сожжение. Но поляк Царник угадал, что я не старая и не черная, на самом деле не та, за которую себя выдаю. Он застал меня врасплох, когда я думала быть одною, и видел, как я себя обезображивала. Поэтому я была вынуждена бежать с вами и оставаться у вас, только таким образом была я в безопасности и могла быть полезной вам, беспомощному. К счастью, Царник молчал и оставался мне верен, потому что, застав меня врасплох, он нашел, что я довольно хороша. Но меня привело в ярость его жалкое сладострастие! Я говорю по-арабски так же свободно, как и по-испански и по-немецки, я выучилась этому языку у морисков, на своей родине. По, наружности я весьма походила на язычницу и принесла мусульманам, расположенным в Дотисе, много известий об императорской армии, чтобы завоевать их доверие. Богатство Аль-Мулюка было мне известно так же, как и его фанатизм. Он поклялся скорее вывесить голубого цвета смертный флаг Аллаха и взорвать себя со всем гарнизоном, чем сдать Дотис этим собакам, т. е. христианам. Я, через Царника, обнадежила брата, что возвращусь к нему и возбудила в нем жадность овладеть сокровищами паши, он первый взошел на брешь, в сопровождении известных вам негодяев: Кати, Флорина и Царника. Они погибли. Убийца своих родителей умер такою же смертью, как они! Вчера я достигла страшной цели. Не знаю, куда я пойду, коль скоро война закончится. Я вечно останусь Десдихадой! -- она закрыла лицо и замолчала.

Леопольд был глубоко потрясен. Он не думал о том, что перед ним создание, красивое, открывшее ему свою горячую любовь, он забыл ее происхождение и веру, равно как и страшное ее занятие на поле сражения. Он видел в ней лишь беззащитную, глубоко несчастную женщину, которой был многим обязан. Он нежно поднял ее голову и прижал к своей груди.