-- Ну, так говорите!

-- Меня зовут Сарой или, правильнее, Сарой Иоханаан из Сарагоссы. Отца моего звали Манассия, мать так же, как и меня. Мы принадлежали не только к древнейшим и самым богатым еврейским фамилиям Испании, но считались самыми гордыми, важными и строгими последователями нашего закона, потому что отец мой вел свое происхождение от великого раввина Иоханаана из Тивериады, в земле наших отцов, который написал там, в давнишние времена, Гемару, священнейшую часть нашей книги закона, так называемый иерусалимский Талмуд. Народ наш, господин, поносим и обижаем, но всякий грабеж и насилие, все оскорбления и преследования, какие начинают против нас ваши единоверцы, ничто в сравнении с жаждой возмездия, которое живет в наших сердцах! В моем семействе особенно сильно было это чувство, мне его с детских лет привили, уважение же, которым пользовался мой отец, и могущество его золота позволяли ему отвечать на все нападения, даже людей сильных, презрением или хитростью. Но ему суждено было найти гибель как раз там, где он менее всего ожидал. -- Сара тяжело вздохнула. -- У родителей моих, -- продолжала она затем глухо, -- был сын. Он был двенадцатью годами старше меня, то был Ефраим.

-- Как? Кто?

-- Обуздайте себя! Ефраимом звали его, но из него не вышел ни честный купец, ни ревностный иудей, менее всего добрый человек! Правда, гордость и ум моих родителей наследовал он, но не наследовал ни верности их, ни веры. Он имел все пороки нашего замученного народа, но ни одной из его добродетелей.

Грубо и необузданно держался он на стороне христиан, забывал свои обязанности, отрекался от своего происхождения и своей веры. Занимался такими делами, потворствовал таким склонностям, которые обесчестили бы самого последнего человека в каждом народе! Что сказать вам о горе моих родителей и о домашних сценах, пока наконец гордость моего отца не пересилила его сердце! В присутствии старейшин нашего общества лишил он Ефраима наследства и проклял его. С этого дня брат мой никогда больше не переступал наш порог. Мне было шестнадцать лет, когда случилось это грустное событие и был изгнан сын, рождение которого мои родные приветствовали с воздетыми руками! Он сделался теперь злейшим врагом своих родителей! Лишение наследства взбесило его, потому что ни один иудей не был так жаден к деньгам, как он, и это только для того, чтобы промотать их постыднейшим образом хуже всякого христианского расточителя. Он принял крещение и вместе с ним новое имя! Затем сам обвинил перед инквизицией бедных родителей в тех преступлениях, которые суеверия христиан и их страсть к преследованию прилепили к нашим пасхальным обрядам! Шесть лет тому назад костер положил конец жизни Манассии и его жены! -- всхлипывания и стоны заставили Сару остановиться. -- Моя же несчастная жизнь, -- продолжала она, -- была спасена только потому, что я гостила у сестры моей матери в то время, когда напали на несчастных, чтобы взять их под суд. Когда дошло до нас известие об их осуждении на смерть, я тайно оставила свое убежище и день и ночь с опухшими, окровавленными ногами бежала в Сарагоссу. Я пришла слишком поздно и уже не застала их в живых! Я видела только их обугленные тела, привязанные к столбу!!

-- Несчастная девушка! Что же затем сталось с тобой?

-- Со мной? Я сделалась фурией сражений, мстительницей за мой народ, грабительницей трупов! С того лишь дня поняла я, что такое жажда мести! Нет человеческой груди, в которой ненависть ко всему, что носит имя христианина, была бы сильнее моей ненависти ко всем христианам, исключая вас, господин, вас одного! "Око за око, зуб за зуб", -- эти слова сделались правилом моей дальнейшей жизни! Я была уже не Сара, застенчивое еврейское дитя, но Десдихада, что значит -- гибель! Где ни ступала моя нога, она везде оставляла лишь кровь да слезы! Дух проклятия, дух умерщвленных покойников внушил мне, чтобы не быть узнанной, изменить свою наружность, сделать себя старою, страшною и таким образом следить за преступными путями брата! Ха-ха-ха! Кровавые деньги за жизнь моих родителей не пошли ему впрок! Прежние, бесчестные товарищи стал избегать его, как только у него ничего не осталось и он вынужден был поступить простым наемником в войско Филиппа II. Я в обозе следовала за ним во всех его походах в Италию, в отдаленные западные земли (за океаном), в Африку и Германию. Он стал вскоре известен как безжалостный грабитель и обманщик, а я, между тем, обирала на дымящемся поле битвы трупы христиан и, отнимая у них вещи и деньги, разбогатела! Сколько полков ни менял дон Оедо, в скольких странах ни служил он -- везде, где он был, видели и Десдихаду. Я была его подруга и поверенная и все-таки -- он меня не узнал!

-- Оедо -- брат ваш!!

-- Он был моим братом! Вчера я исполнила свою клятву! Не осуждайте меня за это слишком строго! Как истинно и свято храню я в сердце своем веру в отцов так же истинно и то, что нрав мой был некогда мягок. Нужны были те ужасные преступления, чтобы превратить меня в такое чудовище! Не жадность добычи заставила меня пересилить естественное отвращение, которое чувствовала я, прикасаясь к телам тех, которым Господь судил кровавую смерть -- надо же было найти средство устрашить диких солдат! Надо было бросаться первою в опасность, чтобы принудить их терпеть меня в своей среде, непротягивая ко мне рук! Я должна была представляться отвратительною и страшною, чтобы избежать позора и не быть узнанною братом! Но из всех сокровищ, которые я отнимала у покойников прежде чем другие их не ограбили, я себе ничего не оставила. Все эти громадные суммы перешли в руки моего замученного народа и усладили положение несчастных, притесняемых и преследуемых, так что, если я проклята христианами -- зато, куда я не приду, в какую бы то ни было землю -- везде иудеи, мои страждущие собратья, уважают Сару Иоханаан из Сарагоссы и молятся за нее! Так пришла я сюда вместе с Оедо. Брат мой пал уже так низко, что не мог быть принят ни в какой полк, состоявший из честных людей, его место было лишь между изгоями войска! Как меня, бедную девушку, месть и презрение к жизни заставили ничего не страшиться, так и его побудили к тому же корысть и неспокойная совесть, поэтому и поставили его над Федерганзенами. Я видела, какими исполинскими шагами он шел к концу и делался жертвой Кешеня. Час его наступал! Мною часто овладевало сожаление о нем, раз десять, находясь около него, мне было бы достаточно одного взмаха кинжалом -- и казненные в Сарагоссе были бы отомщены! Но я, его родная сестра, не захотела его умертвить. Проклятие его сатанинских желаний, собственная его злая воля, Божия десница должны были погубить его -- вот чего я хотела!

-- Разве он умер без вашего соучастия?