-- Будь ты проклят! Повозитесь вы с ним, друг мой Уолсинхэм! Берегитесь этого немца! -- закричал, оканчивая аудиенцию, Гундстон.
14 октября Леопольд был уже со спутниками своими в Лондоне, в гостинице "Белый Медведь", а 18-го отправился с докладом в Хэмптонкорт. Из осторожности он взял с собой список перевода донесения, а немецкий подлинник оставил в квартире. Было воскресенье, и гребцы сказали ему, что он увидит королеву на пути в церковь.
С едва преодолеваемым душевным волнением Леопольд поспешил в резиденцию двора, где уже волновалась народная толпа, и занял удобное место, откуда можно было видеть выход двора и шествие его к церкви. Некоторые из дворян оживленно рассказывали, что несколько дней тому назад из Нового Света возвратился капитан сэр Уолтер Роули, открывший в Америке богатый и обширный штат, который в честь королевы он назвал Виргинией. Он уже был принят королевой, и его ждут высокие почести. Здесь разговор оборвался, отворились ворота замка и в толпе воцарилась торжественная тишина.
Шествие открывали двести дворян-телохранителей, вооруженных золоченными алебардами и одетых в красные отороченные черным бархатом кафтаны. За ними следовала блестящая свита придворных, государственных чиновников и посланников. Заметив в их числе Валентина фон Эйкштедта, Леопольд покраснел, сердце у него забилось, он надеялся увидеть здесь Анну. За кавалерами следовали советники и министры, в числе которых находился Уолсинхэм. Министры Вурнейг и Гаттон несли скипетр и корону. Наконец показалась Елизавета. Увидев ее, народ стал на колени. "Good day Your grace" -- вполголоса послышалось из всех уст. "Thank you!" -- ответила королева. Сцена эта и сам вид правительницы поразили Леопольда. Среднего роста, пылкая, с темно-голубыми глазами и светлыми волосами, Елизавета, казалось, была рождена для того, чтобы править государством и сердцами. На ней было черное бархатное платье без всяких кружев и украшений. По обеим сторонам ее кудрявой головы виднелись, величиною в орех, жемчужины. Погруженный в созерцание Елизаветы, Леопольд едва заметил шествие придворных дам, из которых первая несла шлейф королевы. За ними следовали другие английские дамы, но Леопольд искал взором между ними только ту, которой интересовалось его сердце.
Вот там, там... Это она! Анна взглянула на него, побледнела и затем сильно покраснела... На шее у нее было ожерелье -- воспоминание о самой светлой и вместе с тем самой горькой минуте жизни! Леопольд наклонил голову, нечто вроде обморока охватило его, его била дрожь... Леопольд даже не взглянул на двадцать четыре дворянина-телохранителя с позолоченными копьями, завершавших королевское шествие, и вместе с толпой отправился в церковь, чтобы помолиться на глазах возлюбленной своей и глядя на королеву, которую считал первой монархиней среди всех венценосных жен.
-- Глупец, -- вполголоса сказал он, -- неисправимый глупец! И теперь еще ты хочешь обманывать себя! И ты осмелился бы коснуться руки ее, если бы она даже подошла к тебе и все забыла? Нет, никогда! Это столь же несомненно, как и то, что Бабингтон пресмыкается еще во мраке, а Вильгельм Оранский убит!
Он отправился с товарищами в гостиницу, забитую лондонскими посетителями, где опять встретил дворян, говоривших о Роули, а теперь объявивших, что после обеда они намерены посетить знаменитого капитана, спутники Леопольда изъявили желание присоединиться к дворянам, и, как бы дурно ни был настроен фон Ведель, но он отправился с ними.
Едва увидел сэр Уолтер высокого и воинственного человека с портретом Вильгельма Оранского на груди, как тотчас же протянул руку Леопольду.
-- Приветствую вас, сэр, не зная даже имени вашего. Кто носит на груди портрет этого достойного человека, тот для меня первейший из людей, будь он даже нищий!
Переводчик объявил имя Леопольда и дал некоторые объяснения насчет его происхождения.