-- Не спрашивайте меня!
-- Вашъ больной -- старикъ или ребенокъ?
-- Я не могу вамъ отвѣтить!
-- Это вашъ сынъ? Вашъ отецъ или мать?
-- Умоляю васъ, не разспрашивайте!
Онъ замолчалъ. Съ сердцемъ, полнымъ тяжелаго смущенья, онъ яздилъ.
Черезъ нѣсколько минутъ снова раздался быстрый стукъ машинки. Молодой человѣкъ опять почувствовалъ, что онъ настойчиво, однообразно и безостановочно проникаетъ ему въ мозгъ и сверлитъ, сверлитъ...
-- Господи Боже мой!-- пробормоталъ онъ и, шатаясь, добрелъ до своего потрепаннаго письменнаго стола, заваленнаго газетами и клочками бумаги, среди которыхъ мигала подслѣповатая лампа. Сдѣлавъ надъ собой большое усиліе, юноша подвинулъ къ себѣ чистый листъ бумаги и взялъ въ руки перо. Но перо задрожало, и ему показалось, что эта дрожь исходитъ отъ стучащей машины и черезъ перо передается ему въ руку, а оттуда въ голову. Тикъ-тикъ-тикъ -- раздавалось въ воздухѣ, въ нервахъ, въ груди, въ мозгу; строчки и слова танцевали въ тактъ этой музыки, и его воспаленные глаза слѣдили за ихъ причудливыми скачками. О въ забылъ, о чемъ ему надо думать, о чемъ писать. Дрожало все кругомъ, дрожало снаружи и внутри, весь міръ былъ наполненъ этимъ промятымъ шумомъ. Господи, что ему дѣлать! Листы бумаги оставались пустыми, а перо, часто и безъ толку погружаемое въ чернильницу, чертило какіе-то непонятные знаки и разбрызгивало кляксы. А часы текли и текли...
У двери раздался громкій и сильный звонокъ, заставившій писателя вздрогнуть съ головы до ногъ. Тутъ только онъ замѣтилъ, что сквозь закрытыя ставни проникаетъ полоска утренняго свѣта, передъ которой поблѣднѣлъ тусклый свѣтъ лампы.
-- Это онъ!-- подумалъ юноша и со страхомъ отворилъ дверь.