Сказавъ эти слова тономъ грустной покорности, юноша закашлялся. Между тѣмъ тотъ продолжалъ свои жалобы.
-- О, моя газета, моя газета! О, я несчастный! Какое безчестье! Какой позоръ! А! Такъ-то вы поступаете съ тѣмъ, кто вамъ даетъ работу и хлѣбъ? Такова-то ваша благодарность, мошенникъ, убійца! Но клянусь всѣми святыми, пусть мнѣ плюнутъ въ лицо, если я еще когда-нибудь дамъ вамъ заработать копейку! Умирайте отнынѣ съ голода, просите милостыню на улицѣ! Такъ вамъ и нужно! О, бѣдный я человѣкъ! Я далъ честное слово! Да, просите милостыню, ступайте на улицу!
И онъ невѣрной походкой двинулся къ двери, плотно завернувшись въ плащъ, и съ порога крикнулъ еще разъ, какъ дурное предсказаніе:
-- На улицу! На улицу!
Стоя передъ письменнымъ столомъ, неподвижный и погруженный въ свои невеселыя мысли, юноша машинально повторялъ:
-- Умирайте же отнынѣ съ голоду...
Но почему же это случилось? Онъ не давалъ себѣ яснаго отчета. Онъ оглянулся кругомъ. Ставни были все еще закрыты, и въ комнатѣ было темно; но, съ улицы и изъ сосѣднихъ домовъ несся веселый шумъ пробудившейся жизни. Стукъ швейной машины прекратился. Старая, толстая стѣна, снова стала непроницаемой. Сквозь нее не могли проникнуть тѣ нѣсколько словъ, которыя заплетающимся языкомъ пробурчалъ пьяница, ввалившійся на зарѣ въ комнату ночной труженицы. Отворивъ дверь своимъ ключомъ, какъ тюремщикъ, онъ сказалъ:
-- Если къ полдню ты мнѣ не принесешь поѣсть, я зарѣжу тебя, какъ курицу!
И свалился ничкомъ на постель, наполняя воздухъ своимъ зараженнымъ дыханіемъ. Пока онъ былъ погруженъ въ нездоровый, свинцовый сонъ, женщина свернула въ узелъ нашитое ею ночью бѣлье и собралась уходить, счастливая тѣмъ, что имѣетъ возможность послушно исполнить его желаніе. Но прежде, чѣмъ уйти, она вспомнила о своемъ сосѣдѣ и о томъ, что это доброму сердцу обязана она своимъ жалкимъ счастьемъ, а можетъ быть, даже и спасеніемъ своей жизни.
Она слегка постучала въ стѣну. Юноша сильно вздрогнулъ и громко сказалъ, обращаясь, какъ безумецъ, къ бѣлымъ, неисписаннымъ листамъ бумаги: