I.
Если вы спросите во Франціи профана, человѣка изъ народа, рабочаго, или изъ среды писателей романтика, кто величайшій поэтъ Франціи въ новѣйшее время, то вамъ, безъ сомнѣнія, отвѣтятъ: Викторъ Гюго. Если же вы, напротивъ того, спросите объ этомъ лицо, принадлежащее къ высшей буржуазіи или бюрократіи, ученаго, свѣтскаго человѣка или члена молодой натуралистической школы, если вы, наконецъ, обратитесь къ дамамъ, то, по всей вѣроятности, отвѣттъ будетъ: Альфредъ де-Мюссе. Отчего зависитъ это разногласіе и что означаетъ оно?
Альфредъ де-Мюссе дебютировалъ въ январѣ 1830 г. девятнадцати лѣтъ отъ роду, "испанскими и итальянскими разсказами" ( d'Espagne et d'Italie), группой сюжетовъ соблазнительно неприличныхъ, темъ, подробности которыхъ едва ли могутъ быть пересказаны. Въ болѣе крупныхъ сочиненіяхъ (Донъ Паэзъ, Порція и т. д.) обманъ за обманокъ: жены, окружающія ложью своихъ мужей, возлюбленныя, обманывающія своихъ любовниковъ, любовники, уступающіе свою даму другимъ, знатныя особы, знающія о своемъ любовникѣ только то, что онъ закололъ кинжаломъ стараго мужа, грубыя наслажденія, добываемыя шпагой, шестнадцатилѣтняя чувственность, не знающая ни стыда, ни пощады, старческая испорченность, прибѣгающая къ любовнымъ напиткамъ примѣшивающая сладострастіе къ предсмертному хрипѣнію; среди всего этого рядъ пѣсенъ, искрящихся страстью, необузданностью и задоромъ.
По отношенію къ чувственности эти стихотворенія не уступаютъ двумъ первымъ произведеніямъ Шекспира и, притомъ, они поражаютъ своею пылкостью, въ одно и то же время и утонченной, и бурной. Прибавьте къ этому невѣріе и атеизмъ, которые безпрерывно выставлялись напоказъ и выдѣлялись, какъ странный контрастъ съ инстинктивнымъ сознаніемъ въ безсиліи и проглядывавшимъ порою стремленіемъ къ церкви и ко кресту.
Эта книга вызвала досаду нѣкоторыхъ и восторгъ большинства. Часть молодежи пришла въ изумленіе и стала внимательно прислушиваться. Это была совсѣмъ новая романтика, болѣе свободная, менѣе доктринерная, нежели романтика Виктора Гюго. Здѣсь встрѣчалось еще болѣе рѣзкое пренебреженіе къ правиламъ классиковъ о стихосложеніи и стилѣ, но это пренебреженіе было шаловливо и остроумно, а не воинственно, какъ у Гюго. Элементъ совершенно отсутствовавшій у этого послѣдняго, а, между тѣмъ, самый французскій элементъ преимущественно предъ всѣми другими, называемый на языкѣ этой страны "esprit", оживлялъ здѣсь полемику. Эта издѣвающаяся, все поднимающая на смѣхъ романтика освѣжала послѣ торжественной, патетической манеры Гюго. И здѣсь на сцену были выведены Испанія и Италія, и здѣсь встрѣчались средневѣковыя декораціи, удары шпагой и серенады, но все это вдвойнѣ нравилось съ прибавленіемъ этого задора, этой язвительной остроты, этого скептицизма, едва ли вѣрившаго тому, что онъ самъ повѣствовалъ. Тутъ же была, напр., та соблазнительная, въ высшей степени непристойная баллада къ лунѣ, которая явилась вызовомъ какъ классикамъ -- построеніемъ своихъ строфъ, такъ и романтикамъ -- непочтительнымъ отношеніемъ къ своему предмету, любимицѣ романтики; эта баллада представляла пародію на свою собственную форму и авторъ ея, казалось, ходилъ на рукахъ и кувыркался во всѣ стороны.
Гюго внушалъ уваженіе своею героическою осанкой, своимъ гигантскимъ успѣхомъ; его могучая риторика возбуждала благоговѣйное удивленіе; но эта неимовѣрная грація распущенности, это геніальное безстыдство шаловливости имѣло, напротивъ того, освобождающее и, вмѣстѣ съ тѣмъ, захватывающее дѣйствіе. Это было то сатанински-неотразимое, о чемъ лучше всего судятъ женщины, какъ это оказалось и въ данномъ случаѣ. Мюссе говорилъ о женщинахъ, безпрестанно о женщинахъ, и не какъ Гюго въ его преждевременной зрѣлости съ супружескою вѣрностью, съ рыцарскою нѣжностью, съ романтическою галантностью, -- нѣтъ, наоборотъ, съ страстью, ненавистью, ожесточеніемъ и бѣшенствомъ, показывавшими, что онъ ихъ и презиралъ, и обожалъ въ одно и то же время, что онъ долженъ былъ страдать черезъ нихъ до дикаго вопля и мстилъ за себя бурными обвиненіями и клокочущею насмѣшкой.
Ни зрѣлости, ни здоровья, ни нравственной красоты, но юность, бившая горячимъ ключомъ, неслыханная интензивность жизни, которую невозможно лучше онисать, чѣмъ былъ описанъ яркокрасный цвѣтъ слѣпому, отвѣчавшему: "значитъ, онъ напоминаетъ звукъ трубы". И въ этихъ стихахъ былъ видѣнъ яркокрасный цвѣтъ и слышалась трубная музыка. Что красота въ искусствѣ безсмертна, это вѣрно. Но есть нѣчто, также безсмертное, но болѣе высокое въ искусствѣ: жизнь. Эти первыя стихотворенія жили. Затѣмъ послѣдовали его зрѣлыя, прекрасныя произведенія и преимущества его выступили на болѣе широкомъ горизонтѣ. Онъ самъ изобразилъ свою поэзію въ стихотвореніи: Après un e lecture. Вотъ его содержаніе:
"Тотъ, кто, заслышавъ подавленные вздохи вѣтерка Изъ глубины лѣсовъ, не чувствуетъ потребности выйти одинъ, куда его ведетъ дорога, напѣвая ту или другую мелодію, еще болѣе безумный, нежели была Офелія съ вѣнкомъ изъ розмарина въ волосахъ, съ болѣе отуманенною головой, нежели пажъ, влюбленный въ фею и ударяющій тамбуриномъ по своей скомканной шляпѣ... Кто въ такія жаркія ночи, когда даже звѣзда Венеры готова поблѣднѣть отъ любви, не вскакивалъ босикомъ, самъ не зная зачѣмъ, кто не былъ вынужденъ бѣжать молиться, лить потоки слегъ и складывать руки предъ Безконечнымъ, съ сердцемъ, преисполненнымъ состраданія къ невѣдомымъ мукамъ, тотъ пусть перемарываетъ и переправляетъ, сколько ему желательно, пусть онъ риѳмуетъ, сколько его душѣ угодно, пусть онъ штопаетъ свои лохмотья мишурой антитезы и подъ конецъ пусть будетъ торжественно отнесенъ на кладбище Père Lachaise, провожаемый дураками со всего свѣта. Великій человѣкъ, если хотите, но поэтъ? Нѣтъ и тысячу разъ нѣтъ!"
Въ этотъ нападеніи, направленномъ противъ тѣхъ, кто украшается антитезами, наносится ударъ Виктору Гюго и его школѣ и въ этомъ чистый лирикъ обнаруживаетъ сознаніе своего превосходства надъ геніальнымъ риторомъ; въ неудержимыхъ изліяніяхъ этого стихотворенія сказывается мечтательное, восторженное отношеніе къ поэзіи и поэтическое чувство собственнаго достоинства, напоминающее lied Гёте.
И, начавъ развиваться какъ человѣкъ и какъ художникъ, Мюссе сталъ все болѣе и болѣе выказывать преимущества, затмѣвавшія своимъ блескомъ лучшія свойства Гюго. Онъ покорилъ читателей своею глубокою человѣчностью. Онъ признавался въ своихъ слабостяхъ и недостаткахъ. Викторъ Гюго чувствовалъ себя обязаннымъ быть непогрѣшимымъ. Мюссе не былъ великимъ мастеромъ стиха, какъ Гюго; онъ не могъ, подобно Гюго, выковывать металлъ языка на наковальнѣ и оправлять въ золото драгоцѣнные камни сл о ва. Мюссе писалъ небрежно, риѳмовалъ приблизительно, даже хуже чѣмъ Гейне, но онъ никогда не былъ риторомъ, всегда человѣкомъ. Радость и мука были у него облечены правдой, казавшейся вѣчной. Стихотвореніе его, брошенное въ груду произведеній другихъ поэтовъ, имѣло дѣйствіе разъѣдающаго вещества. Все вокругъ истреблялось, какъ бумага, испарялось, какъ простыя слова; оно одно оставалось, горѣло и звучало своею рѣзкою правдой, какъ крикъ, вырывающійся изъ человѣческой груди.