Такъ въ чемъ же заключалась причина того, что не Мюссе, а Гюго сдѣлался властелиномъ литературы и вождемъ юной школы?
Причина заключалась въ томъ, что къ нему можно примѣнить въ обратномъ смыслѣ слова вышеприведеннаго мечтательнаго и насмѣшливаго стихотворенія: "Поэтъ, безъ сомнѣнія, но великій человѣкъ? Никогда, ни во вѣки вѣковъ!"
У Гюго была въ политическомъ и религіозномъ отношеніи, несмотря за различныя точки зрѣнія, на которыя онъ становился въ теченіе своей долгой жизни, извѣстная непрерывная линія, норма развитія и, прежде всего, никогда не измѣнявшее ему достоинство {О Викторѣ Гюго см. тамъ же: Die romantische Schule in Frankreich. VII, VIII.}. Какъ въ своей поэзіи онъ высоко держитъ знамя домашняго очага, такъ онъ все сильнѣе стремится утвердить свои убѣжденія относительно общества и государства.
Мюссе начинаетъ въ высшей степени смѣло; онъ выставляетъ напоказъ самое крайнее невѣріе и самый крайній политическій индифферентизмъ.
Между тѣмъ, изъ-за этого невѣрія и равнодушія вскорѣ начинаетъ просвѣчивать слабость, постепенно обнаруживающаяся во всей своей полнотѣ.
Прочтите его замаскированныя призванія въ Confession d'un enfant du siècle. Онъ родился въ несчастный моментъ: все было мертво. Эпоха Наполеона миновала и,-- какъ будто не можетъ быть славы внѣ имперіи,-- онъ думаетъ, что миновало и время почестей. Вѣра угасла,-- какъ будто люди, не признающіе католической символики, не имѣютъ вслѣдствіе этого ни сердца, ни духовной жизни, что выражается слѣдующею перифразой: душа была мертва. Далѣе разсказывается, что лица, понимавшія, что эпоха славы прошла, стали возвѣщать съ ораторской трибуны, что свобода есть нѣчто болѣе прекрасное, нежели слава, и сердца юношей трепетали при этихъ словахъ, какъ при далекомъ воспоминаніи. "Однако же,-- говорится тамъ,-- когда, выслушавъ это, молодые люди пошли домой, они встрѣтили процессію съ тремя плетеными гробами, которые несли на кладбище; это были трупы трехъ юношей, слишкомъ громко говорившихъ о свободѣ",-- и какъ будто отчаяніе пресыщенія есть единственное ученіе, которое можетъ преподать человѣку подобная смерть, мы узнаемъ, что при этомъ зрѣлищѣ странная улыбка скривила ихъ губы и они бросились стремглавъ въ самое безумное распутство.
По этой основной темѣ Мюссе создалъ рядъ своихъ выдающихся мужскихъ типовъ, даже геніальный образъ Лоренваччіо. Въ юности она послужила ему моделью для самаго знаменитаго изъ его типовъ, Ролла.
Ни въ одномъ стихотвореніи не выступаютъ такъ ярко, какъ въ Ролла, нерѣшительность, шаткость и немужественность міросозерцанія Альфреда де-Мюссе.
Вступительная глава начинается извѣстною пѣснью, выражающею тоску по античной Греціи съ ея преисполненною жизни красотой и но христіанской древности съ ея чистымъ пареніемъ и ясною вѣрой, когда соборы Кельнскій и Страсбургскій, когда Notre-Dame и св. Петръ набожно преклоняли колѣна въ своихъ каменныхъ ризахъ и громадный органъ народовъ вторилъ вѣковому "Осанна".
Послѣ этого начинается разсказъ: Жакъ Ролла былъ самымъ развратнымъ юношей развратнаго Парижа. Онъ презиралъ все и всѣхъ. "Никогда сынъ Адама не питалъ болѣе глубокаго презрѣнія къ народу и королямъ". У Ролла очень незначительное состояніе, но въ немъ сильно влеченіе къ довольству и роскоши. Привычка, составляющая для другихъ полжизни, внушаетъ ему отвращеніе. Поэтому онъ беретъ маленькое наслѣдство, оставленное ему отцомъ, раздѣляетъ его на три кошелька и каждый годъ растрачиваетъ треть своего состоянія съ дурными женщинами, по всевозможнымъ дурачествамъ, не отъ кого не скрывая, что онъ рѣшился пустить себѣ пулю въ лобъ по истеченіи послѣдняго года.