И, въ силу своихъ двадцати двухъ лѣтъ, Мюссе называетъ своего Ролла великимъ, неустрашимымъ, честнымъ и гордымъ. Его любовь къ свободѣ,-- а подъ свободой Мюссе понимаетъ независимость отъ всякой дѣятельности, всякой жизненной задачи, всякаго долга,-- идеализируетъ его въ глазахъ поэта.
Онъ изображаетъ ночь наканунѣ самоубійства Ролла въ жилищѣ порока, приготовленія къ оргіи, шестнадцатилѣтнюю дѣвушку, которую приводитъ родная мать; и поэтъ начинаетъ свою скорбную пѣснь о глубокой испорченности общества, о матери, продающей свое дитя, о бѣдности, прибѣгающей въ сводничеству, о дешево пріобрѣтаемой строгости и лицемѣрной добродѣтели болѣе счастливо поставленныхъ женщинъ.
И за этимъ слѣдуетъ знаменитое мѣсто въ стихотвореніи, воззваніе къ Вольтеру: "Сладко ли спится тебѣ, о, Вольтеръ, и все ли еще играетъ твоя отвратительная улыбка на ввалившихся губахъ? Говорятъ, твое время было слишкомъ невѣжественно, чтобъ понять тебя. Нашъ вѣкъ долженъ быть тебѣ по вкусу. Радуйся, твое время настало! На насъ обрушилось то громадное зданіе, которое ты день и ночь подкапывалъ въ теченіе тѣхъ восьмидесяти лѣтъ, когда ты ухаживалъ за смертью. Утѣшься! Тотъ, кто готовится здѣсь испустить послѣднее дыханіе, читалъ тебя!"
Чѣмъ повиненъ Вольтеръ въ смерти этого жалкаго расточителя? Развѣ великій труженикъ отвѣтственъ за самоубійство этого празднаго развратника? Развѣ это тотъ міръ, о которомъ мечталъ Вольтеръ,-- этотъ міръ безумныхъ удальцовъ и безпомощныхъ женщинъ? Вольтеръ, бывшій воплощеніемъ разума, пачкавшій руки только чернилами, Вольтеръ, вся жизнь котораго была энергическою борьбой изъ-за свѣта? Онъ виновенъ въ этомъ злополучіи?
Отсутствіе догматической вѣры служитъ предлогомъ для Ролла, что, бы жить жизнью животнаго и умереть смертью негодяя. Мы видимъ, что сталось, по прошествіи немногихъ лѣтъ, съ тѣмъ вызывающимъ упорствомъ, съ которымъ выступилъ Мюссе. Упорство разрѣшилось въ шаткое сомнѣніе, отрицаніе превратилось въ безнадежное отчаяніе.
Въ сравненіи съ нимъ, какимъ здоровымъ, сильнымъ, замкнутымъ въ себѣ самомъ является болѣе спокойное настроеніе Гюго! Хотя и онъ, и даже еще позднѣе (въ стихотвореніи Regard jeté dans une mansarde, 1839), высказался съ страстною несправедливостью противъ Вольтера, по съ тѣхъ поръ онъ началъ все лучше и глубже постигать его, пока не принялъ, наконецъ, его наслѣдія. Теперь становится понятно, почему онъ продолжалъ занимать центральное положеніе во французской литературѣ.
Не самый изящный и избранный поэтическій талантъ сохраняетъ за собой въ литературѣ руководящую роль. Она выпадаетъ на долю не таланта, а всей личности. Тотъ, кто въ данный моментъ чувствуетъ въ груди своей біеніе сердца эпохи, кто воспринимаетъ въ свой умъ мысли эпохи и имѣетъ твердое намѣреніе наложить на литературу печать этихъ чувствъ и идей, принадлежащихъ ему и его вѣку, тотъ родился вождемъ и останется имъ.
II.
Въ первой половинѣ тридцатыхъ годовъ можно было уже сказать, что литературный переворотъ, руководимый Гюго и его друзьями, одержалъ побѣду, но такъ, какъ обыкновенно одерживаютъ побѣду въ духовномъ смыслѣ. Исчезающее меньшинство самыхъ образованныхъ мужчинъ и самыхъ разумныхъ женщинъ Франціи понимало, что борьба была окончена, что трагедія умерла, что аристотелевскія правила были недоразумѣніями, что время переходныхъ талантовъ миновало, что Казиміръ Делавинь исчерпанъ и что только поколѣніе тридцатыхъ годовъ знало, чего искать въ литературѣ. То обстоятельство, что совершенно параллельное движеніе началось въ живописи, скульптурѣ и музыкѣ, показывало имъ менѣе, чѣмъ что-либо иное, глубину и неотразимость перемѣны. Но лица, понимавшія это, были, какъ сказано, лишь незначительнымъ меньшинствомъ. На сторонѣ старой, чопорной литературы временъ имперіи было все, что во Франціи можно было назвать старыми привычками, боязнью нововведеній, глупостью и недоброжелательствомъ; весь оффиціальный міръ былъ за нее, вся пресса, кромѣ одной единственной ежедневной газеты Journal des Débats, наконецъ, власть: всѣ мѣста, должности, пенсіи раздавались исключительно людямъ старой школы, и этимъ подрастающее поколѣніе всячески вводилось въ искушеніе и въ соблазнъ. Къ тому же, послѣ перваго сильнаго умственнаго напряженія въ молодомъ лагерѣ наступило нѣкоторое утомленіе и изнеможеніе. Его члены были юны, они ожидали, что одного единственнаго приступа противъ старыхъ окоповъ предразсудка будетъ достаточно, чтобъ взять ихъ; теперь они видѣли съ разочарованіемъ, что, хотя послѣ этого изъ ихъ войска выбыла десятая доля, все же оно находилось еще у подошвы осаждаемаго зданія, какъ и прежде; они теряли терпѣніе и охоту сражаться. Съ упорною борьбой, требовавшей лишеній и приносившей раны и рубцы, они была бы готовы примириться, но подъ условіемъ, что она привела бы къ скорой побѣдѣ, къ громкому торжеству, признанному среди трубныхъ звуковъ. Но этотъ споръ, тянувшійся безконечно, жестокія насмѣшки со стороны противниковъ, спокойно удерживавшихъ всѣ вліятельныя позиція какъ въ области литературы, такъ и въ сферѣ искусства, ихъ постоянный энтузіазмъ къ пережитому,-- все это ставило въ нерѣшимость молодыхъ борцовъ. Они начинали спрашивать себя, не слишкомъ ли далеко зашли они въ своей юношеской горячности, не права ли, тѣмъ не менѣе, ея величество публика, или, по крайней мѣрѣ, не права ли она хотя отчасти; они начинали просить извиненія за свой талантъ и предупредительностью и отпаденіемъ домогаться прощенія публики. Иные отдалялись отъ друзей, чтобъ получить доступъ въ тотъ или другой знатный общественный кругъ. Иные подумывали объ академіи и старались такъ распорядиться своимъ образомъ дѣйствій, чтобъ не упустить возможности сдѣлаться еще въ молодыхъ годахъ ея членомъ.
Психологическій мотивъ болѣе благороднаго характера способствовалъ распаденію группы, а именно чувство независимости писателей. Съ самаго начала ихъ хотѣли соединить слишкомъ тѣсными у вами; не удовольствовавшись указаніемъ направленія и художественнаго принципа, стремились формулировать догматы, а лица, предъявлявшія эти догматы, были поэты, столь же односторонніе, сколько геніальные умы, не мыслители съ широкимъ, безпристрастнымъ взглядомъ. Какъ ни общителенъ въ сравненіи съ германскимъ ромаискій складъ національнаго характера, но все же при подобныхъ условіяхъ въ его изящной литературѣ никогда не могло быть мѣста ассоціаціи въ болѣе тѣсномъ смыслѣ. Люди науки могутъ приходить въ соглашеніе относительно метода, но искусство требуетъ полной, безусловной свободы личности. Творческій духъ поэта только тогда бываетъ способенъ создавать превосходнѣйшія произведенія, которыя онъ имѣетъ дать міру, когда онъ предоставленъ одному себѣ, когда онъ не отрекается отъ чего бы то ни было, хотя бы даже отъ самаго ничтожнаго изъ своихъ драгоцѣнныхъ личныхъ свойствъ, въ пользу кружка. Абсолютный индивидуализмъ, конечно, невозможенъ въ искусствѣ; сознательно или безсознательно, добровольно или недобровольно, но всегда образуются школы; и, какъ вѣрно то, что личность должна имѣть возможность высказываться свободно, такъ же несомнѣнно, съ другой стороны, что личность можетъ достигнуть высочайшаго только въ художественной непрерывности, благодаря поддержкѣ и опорѣ художественной традиціи или родственныхъ умовъ, великихъ предшественниковъ или современниковъ. Но когда школа имѣетъ одного признаннаго вождя, тогда необходимо, чтобы этотъ послѣдній умѣлъ не стѣснять свободы; онъ долженъ все дозволять, за исключеніемъ отсутствія характера и стиля. Но давать свободу, на это не былъ способенъ человѣкъ такого умственнаго склада, какимъ отличался Гюго, а его ближайшіе фанатическіе приверженцы понимали принципы его школы еще у же, чѣмъ онъ самъ. Въ продолженіе очень немногихъ лѣтъ самыя выдающіяся личности молодой группы опредѣлились ярче, нежели можно было предвидѣть при началѣ ихъ развитія, и старый классическій лагерь выигралъ отъ разрыва, происшедшаго между различными индивидуальностями, имѣвшими каждая свой особый характеръ.