Еще одно обстоятельство подѣйствовало разобщающимъ и разъединяющимъ образомъ. Іюльская революція увлекла значительную долю знаменоносцевъ и передовыхъ бойцовъ среди молодежи изъ литературнаго лагеря въ политику. Замѣчательно въ этомъ отношеніи, что газета Globe въ 1830 г. перестала быть литературнымъ органомъ и перешла въ руки сенъ-симонистовъ. Ея основатели и важнѣйшіе сотрудники, Гизо, Тьеръ, Вялльменъ, стали членами парламента, чиновниками или министрами. И такъ какъ въ новѣйшее время политика гораздо болѣе, чѣмъ литература, дѣлаетъ извѣстными имена, то она1 манила даже поэтовъ на свои ораторскія трибуны. Лирики, какъ Гюго и Ламартинъ, во время іюльской монархіи обратились къ политикѣ. Болѣе отсталые въ литературѣ писатели чувствовали, что вступившіе въ политику какъ бы опередили ихъ; они завидовали порой ихъ славѣ и досадовали по временамъ, видя, что тѣ считали литературу, бывшую для нихъ самихъ всѣмъ на свѣтѣ, лишь средствомъ, пригоднымъ въ крайнемъ случаѣ.
Романтическому кружку былъ нанесенъ жестокій ударъ, когда Сентъ-Бёвъ, всегда готовый къ бою, всегда восторженный герольдъ школы, выбылъ изъ генеральнаго штаба Гюго. Повидимому, при свойственномъ его натурѣ удивительномъ смѣшенія смиренія и стремленія къ независимости, онъ давно уже раскаялся въ подчиненномъ положеніи, которое занялъ по отношенію къ Гюго, и лишь нехотя продолжалъ кадить предъ вождемъ школы. Его раздражала сильная доза ѳиміама, который Гюго привыкъ ожидать или требовать, и все же онъ былъ слишкомъ нерѣшителенъ, чтобы отказать ему въ своей дани. Сверхъ того, энтузіазмъ, удерживавшій его внутри волшебнаго круга, относился не столько къ Гюго, сколько къ молодой женѣ поэта. Когда въ частной жизни между нимъ и семействомъ Гюго дошло до разрыва, то разрывъ этотъ былъ для Сентъ-Бёва сигналомъ совершенной перемѣны и въ его литературныхъ симпатіяхъ къ автору Les orientales. Все его направленіе было такого рода, что школы, системы, общества, партіи всегда были для него лишь отелями, въ которыхъ онъ останавливался и изъ которыхъ выѣзжалъ, никогда не разбирая вполнѣ своихъ сундуковъ; кромѣ того, онъ всегда былъ склоненъ подвергать сатирѣ или насмѣшкѣ то, что покинулъ незадолго передъ тѣмъ; поэтому съ этихъ поръ онъ сталъ отзываться о произведеніяхъ Гюго не иначе, какъ въ тонѣ рѣзкой и преимущественно унижающей критики.
Альфредъ де-Мюссе предпочелъ еще раньше объявить о своемъ отпаденіи. Его сильный и тонкій умъ не могъ не замѣтить ограниченности и несовершенства теорій школы Гюго, а въ особенности того ребячества, съ которымъ нѣкоторые ярые ревнители доводили эти теоріи до крайнихъ предѣловъ. Когда Мюссе читалъ въ первый разъ свои стихотворенія у Гюго въ кружкѣ молодыхъ романтиковъ, то только два мѣста вызвали апплодисменты. Первое было въ Донъ-Поэзъ, гдѣ значится: "Братья!-- закричалъ издали желто-голубой драгунъ, отдыхавшій на сѣнѣ,-- желто-голубой!" Это зажигало, это было то, что называли въ стилѣ краской. Другое мѣсто было изъ L e lever, гдѣ говорится объ егеряхъ: "И на ихъ зеленыхъ рукавахъ виднѣлись черныя лапы соколовъ".
Эта элементарная живописность была дороже юнымъ слушателямъ всякихъ взрывовъ чувства, страсти и ума, ибо такія черты указывали на различіе отъ людей старой школы, для которыхъ было только одно важно, чтобъ знали то, что происходитъ; о внѣшнихъ подробностяхъ они не заботились. Что видимый міръ существовалъ для Мюссе, это было самое главное для молодыхъ людей; но это не могло имѣть такого значенія для него самого, такъ какъ сила его заключалась совсѣмъ въ другомъ и онъ никогда не чувствовалъ стремленія соперничать съ Гюго или съ Теофилемъ Готье.
Помимо этого, Мюссе былъ, прежде всего, аристократъ, свѣтскій человѣкъ и дэнди, считавшій долгомъ чести смотрѣть на литературу лишь какъ на праздную забаву. Длинноволосые литераторы въ калабрійскихъ шляпахъ не годились ему въ товарищи.
Его отношенія къ публикѣ были въ началѣ нѣсколько шатки; онъ сдѣлалъ попытку привести ее въ изумленіе и подразнить ее. Она же шла къ нему на встрѣчу съ величайшимъ благоволеніемъ, готовая все простить, даже балладу къ лунѣ, лишь бы онъ явился съ другою физіономіей; и, стремясь доказать свою самостоятельность, индифферентный къ партіямъ, наконецъ, классически настроенный, родственный по духу Матюрену Ренье и Мариво, онъ до извѣстной степени уступилъ тайному давленію. Онъ пріобрѣлъ расположеніе читателей, разсказывая съ юмористическимъ равнодушіемъ о своихъ собственныхъ военныхъ дѣяніяхъ и о подвигахъ своихъ соратниковъ. Въ стихотвореніи Рафаэль или сокровенныя мысли французскаго дворянина онъ объявляетъ, что борьба утомила его; онъ сражался,-- говоритъ онъ,-- въ обоихъ враждебныхъ лагеряхъ, получилъ сотню шрамовъ, придавшихъ ему почтенный видъ, и онъ, которому лишь двадцать одинъ годъ, садится теперь, какъ ветеранъ, выбившійся изъ силъ, на свой лопнувшій барабанъ. Расинъ и Шекспиръ встрѣчаются на его столѣ и засыпаютъ здѣсь рядомъ съ Буало, который простилъ и того, и другаго. Еще въ одномъ стихотвореніи онъ пишетъ: "Въ наши дни искусство болѣе не существуетъ, никто въ него не вѣритъ. Даша литература имѣетъ сто тысячъ причинъ говорить объ утопленникахъ, мертвецахъ и жалкихъ лохмотьяхъ. Она сама трупъ, который мы гальванизируемъ. Она дѣлаетъ свое дѣло, изображая намъ падшихъ женщинъ... она сама подобная женщина и даже самая погибшая изъ всѣхъ тѣхъ, которыя когда-либо мазались и румянились". Эта выходка, очевидно, направленная противъ распущенной фантазіи въ произведеніяхъ ультра-романтики, была такъ юношески безпощадна, что вся современная поэзія могла оскорбиться ею. И, конечно, не по одной случайности было это написано въ томъ самомъ году, когда появилась Ma rion de Lorme, эта драма, при всѣхъ недостаткахъ своихъ столь цѣломудренная, столь спиритуалистическая по ходу идей, столь христіанская по духу, но героиня которой несомнѣнно куртизанка. Вмѣстѣ съ тѣмъ, Мюссе выражался все съ возрастающимъ безчувствіемъ объ идеалахъ молодежи. Почти всѣ поэты юной школы, съ Гюго во главѣ, заявили себя сторонниками сражающейся Греціи; Альфредъ де-Мюссе кокетливо писалъ о своемъ Мардохеѣ, что онъ "питалъ большее уваженіе къ Портѣ и султану Махмуду, нежели къ храброму эллинскому народу, оскверняющему своею кровью чистый мраморъ Пароса".
Что было причиной этого равнодушія и этого цинизма?
Слишкомъ горячая кровь, слишкомъ страстное сердце и слишкомъ раннія разочарованія. Его вѣрѣ въ людей уже въ самой ранней юности была нанесена неизлечимая рана, а недовѣріе стало источникомъ горечи и ненависти. Едва ли возможно найти объясненіе его безнадежному міросозерцанію въ одномъ опредѣленномъ событіи, отъ котораго оно прямо вело бы свое происхожденіе. До самъ онъ считалъ возможнымъ указывать на его начало. Онъ даетъ понять разнообразными намеками, что въ первой юности онъ былъ обманутъ возлюбленной и другомъ. Очень вѣроятно, что при своемъ искреннемъ и правдивомъ характерѣ онъ былъ глубоко пораженъ этимъ несчастіемъ; однако же, пока рана была еще свѣжа, онъ, безъ сомнѣнія, прибѣгнулъ къ увеличительному стеклу поэзіи и поэтически обработалъ свою печаль. Тогда было въ модѣ имѣть любовное горе, которому умѣли находить утѣшеніе. И все же Мюссе страдалъ сильнѣе, чѣмъ подумаютъ иные, читавшіе его распущенныя юношескія стихотворенія. До, чтобы не казаться мягкосердечнымъ, какимъ онъ былъ на самомъ дѣлѣ, чтобы не сдѣлаться предметомъ насмѣшки для циниковъ, онъ самъ нѣкоторое время напускалъ на себя крайнюю жестокость и холодность. Такой искусственный цинизмъ производитъ тягостное впечатлѣніе, какъ и всякая аффектація. Тэнъ написалъ о Мюссе извѣстную статью, въ которой онъ выказываетъ къ предмету ея столь же прекрасное, сколько слѣпое пристрастіе; это пристрастіе достигаетъ кульминаціонной точки въ восклицаніи: "Celui-là au moins n'а jamais menti!" Если считать напускную силу и безчувственность неправдой, то нельзя безъ ограниченія согласиться съ этимъ отзывомъ.
По вскорѣ въ жизни избалованнаго юноши долженъ былъ наступить поворотъ. 15 августа 1833 г. Rolla Альфреда де-Мюссе былъ помѣщенъ въ только что основанномъ тогда Revue des Deux Mondes. Нѣсколько дней спустя, редакторъ этого журнала, швейцарецъ Бюлозъ, давалъ своимъ сотрудникамъ обѣдъ въ извѣстномъ ресторанѣ Палерояля "Aux Trois Frères Provenèaux". Гостей было много; между ними находилась только одна дама. Хозяинъ попросилъ Альфреда де-Мюссе повести ее къ столу, и онъ былъ представленъ madame Жоржъ Зандъ.
Это была красивая пара. Онъ -- стройный и тонкій, бѣлокурый, съ темными глазами и рѣзко очерченнымъ профилемъ; она -- брюнетка, съ роскошными волнистыми черными волосами, съ прекраснымъ, ровнымъ оливковымъ цвѣтомъ лица, принимавшимъ на щекахъ слабый оттѣнокъ красной бронзы, съ большими, темными, мощными глазами. Цѣлый міръ, казалось, таился за ея челомъ, и все же она была молода и прекрасна и молчалива, какъ женщина, которая не выражаетъ ни малѣйшаго притязанія на то, чтобы прослыть остроумной. Ея нарядъ былъ простъ, но нѣсколько фантастиченъ: поверхъ платья на ней была надѣта шитая золотомъ турецкая куртка, у пояса висѣлъ кинжалъ.