Въ какомъ мірѣ это происходитъ? Въ какомъ мірѣ воздухъ, которымъ дышешь, отличается такою чистотой? Гдѣ процвѣтаетъ такая честность, гдѣ любовь обладаетъ такимъ смиреніемъ при всей пылкости и, вмѣстѣ съ тѣмъ, такимъ величіемъ, и гдѣ встрѣчается она съ такою рыцарскою преданностью, гдѣ она такъ свободна отъ ревности при такой безконечной добротѣ? Гдѣ можно найти такого короля, гдѣ такую королеву? Мы должны отвѣтить безъ колебанія: въ странѣ идеала, нигдѣ какъ тамъ. Въ ея берегамъ присталъ, наконецъ, задорный, цинический Мюссе, какъ поэтъ, но, какъ человѣкъ, онъ,[напротивъ того, очутился вдали отъ нихъ. Онъ погибъ, стремясь къ самозабвенію. Необузданность, безпорядочность всего существа его были причиной его несчастія. Между тѣмъ какъ въ своей поэтической дѣятельности онъ становился все духовнѣе и нравственнѣе, какъ человѣкъ, онъ все глубже погрязалъ въ низменномъ развратѣ. Онъ рано утратилъ власть надъ, самимъ собой; нѣкоторое время поэзія возносила его надъ его жизненнымъ паденіемъ; подъ конецъ и эти крылья не могли уже поднять его.
Онъ многаго ожидалъ отъ іюльской монархіи; онъ надѣялся увидѣть при ней дворъ, покровительствующій искусству, либеральную политику, возрожденіе національной славы и разцвѣтъ изящной литературы. Можно представить себѣ, какъ горько былъ онъ разочарованъ. Нѣтъ ничего невозможнаго въ томъ, что дворъ, который обладалъ бы живою любовью къ поэзіи и изящнымъ искусствамъ и привлекъ бы въ свой кругъ Альфреда де-Мюссе, что такой дворъ оказалъ бы на него благотворное вліяніе, принудилъ бы его соблюдать приличіе и облагородилъ бы его наслажденіи, даже самый его развратъ. Но Людовикъ-Филиппъ, этотъ въ общемъ столь утонченный и образованный монархъ мира, имѣлъ очень мало склонности къ поэзіи и мало понималъ ея сущность. Онъ не съумѣлъ расположить къ себѣ ни Виктора Гюго, ни Альфреда де-Мюссе. Мюссе, бывшій товарищемъ по школѣ его сына, Фердинанда Орлеанскаго, написалъ въ 1836 г. сонетъ по поводу покушенія Менье на жизнь короля. Этотъ сонетъ не былъ напечатанъ, но герцогъ Орлеанскій, случайно его увидавшій, нашелъ его превосходныхъ и непремѣнно хотѣлъ его прочесть его величеству. Король не узналъ даже имени автора, потому что, прежде чѣмъ прочли ему стихотвореніе до конца, онъ такъ обидѣлся на то, что поэтъ осмѣлился говорить ему "ты", что не хотѣлъ больше слышать ни одного слова. Чтобы сгладить оскорбленіе, герцогъ выхлопоталъ Альфреду де-Мюссе приглашеніе на тюльерійскіе балы. Въ день его представленія ко двору Людовикъ-Филиппъ, къ его удивленію, подошелъ прямо къ нему и сказалъ съ улыбкой и выраженіемъ лица, пріятно его поразившимъ: "Вы только что изъ Жуанвиля, я радъ васъ видѣть". Альфредъ де-Мюссе былъ слишкомъ свѣтскій человѣкъ, чтобы выказать изумленіе. Онъ почтительно поклонился, раздумывая о томъ, что могли бы значить слова короля. Тогда онъ вспомнилъ, что у семьи Мюссе былъ въ Жуанвилѣ дальній родственникъ, инспекторъ лѣснаго округа въ казенныхъ имѣніяхъ. Король, не утруждавшій свою память литературными именами, зналъ въ точности имена всѣхъ служащихъ въ его помѣстьяхъ. Одиннадцать лѣтъ сряду онъ каждую зиму съ тою же радостью встрѣчалъ своего мнимаго инспектора лѣснаго округа, продолжалъ расточатъ ему улыбки и кивки, заставлявшіе блѣднѣть отъ зависти не одного придворнаго и считавшіеся почестью, воздаваемой имъ изящной литературѣ; но, сколько извѣстно, Людовикъ-Филиппъ никогда не подозрѣвалъ, что въ его царствованіе жилъ великій поэтъ, носившій одно имя съ инспекторомъ лѣснаго округа.
Крайне безцвѣтное правленіе Людовика-Филиппа должно было внушать Мюссе только отвращеніе. Его воинственный отвѣтъ на Rheinlied Бекера, проникнутый гордою и дикою насмѣшкой, указываетъ на бывшіе въ немъ лирическіе задатки, которые могли бы развиться при иныхъ политическихъ условіяхъ. Теперь же онъ чувствовалъ необходимость ограничить свою дѣятельность и воспѣвать лишь юность и любовь; и когда юность исчезла, то у него уже не было средствъ къ самообновленію. Его погубили не только пороки, но и добродѣтели его: гордый и надменный, онъ не имѣлъ и слѣда того честолюбія, которое ведетъ за собой духовное равновѣсіе, того стремленія къ пріобрѣтенію, которое приневоливаетъ къ трудолюбію, ни тѣни того властнаго эгоизма, благодаря которому писатель ставитъ свое "я" выше всего на свѣтѣ. Онъ бурно несся по жизненному пути, съ такою жадностью и поспѣшностью, что въ сорокъ лѣтъ былъ утомленъ, какъ семидесятилѣтній старикъ, не сдѣлавшись отъ этого ни спокойнѣе, ни разумнѣе. Его преждевременное физическое истощеніе повело за собой и нравственное. Въ немъ также не было и слѣда того идеальнаго эгоизма, который заставляетъ писателя жить исключительно для своего искусства, ни искры соціальнаго или политическаго смысла, налагающаго на творческій духъ обязанности къ другимъ; онъ былъ до такой степени неспособенъ владѣть собою, что минутное искушеніе было для него непреодолимо; безусловно лишенный тенденціи, какъ, поэтъ, онъ и какъ человѣкъ остался совершенно безъ цѣля въ жизни; у него не было ничего, что онъ желалъ бы подвинуть или привести въ исполненіе, ничего, что онъ хотѣлъ бы высказать во что бы то ни стало; и онъ былъ слишкомъ неподатливою, слишкомъ мало созерцательною натурой, чтобы саморазвитіе въ гётевскомъ смыслѣ могло быть для него цѣлью, замѣняющей всякія тенденціи. Когда онъ умеръ въ 1857 г., то онъ на нѣсколько лѣтъ уже пережилъ свою музу.
"Русская Мысль", кн. VII, 1886