Въ то время, когда возникла романтическая школа, лишь одинъ начинавшій поэтъ чувствовалъ себя если не совсѣмъ привольно въ этой средѣ, то все-таки какъ бы въ своей родной сферѣ. Онъ съ самаго начала смотрѣлъ на современниковъ и на предыдущее поколѣніе какъ на почву для своего художественнаго творчества, какъ на свой матеріалъ и неистощимую сокровищницу. И этотъ единственный поэтъ былъ Бальзакъ.
I.
Въ роскошной Турени, въ этомъ "саду Франціи", -- странѣ, произведшей на свѣтъ Рабле, -- родился весною 1799 г. и Оноре де-Бальзакъ, натура необыкновенно богатая, полная силъ, съ горячею кровью и изобрѣтательная. Въ одно и то же время грубый и нѣжный, суровый и чувствительный, способный къ мечтательности и къ зоркому наблюденію, онъ соединялъ въ своемъ сложномъ духовномъ организмѣ способность глубоко чувствовать съ талантомъ геніальнаго созерцанія, серьезность изслѣдователя съ причудливостью веселаго разсказчика, даръ изобрѣтателя съ наклонностью художника изображать въ неприкрытой наготѣ формъ то, что онъ наблюдалъ, прочувствовалъ, открылъ и создалъ. Онъ былъ какъ бы созданъ для того, чтобъ отгадывать и разглашать тайны общества и всего человѣчества.
Крѣпкаго сложенія, средняго роста, широкоплечій, угловатый, съ лѣтами склонный къ полнотѣ, онъ былъ надѣленъ толстою шеей атлета, бѣлою, какъ у женщины, черными волосами, жосткими, какъ лошадиная грива, наконецъ взоромъ отважнымъ, какъ у укротителя львовъ. Глаза его сверкали какъ два алмаза и, казалось, видѣли сквозь стѣну, что дѣлается въ домахъ, и читали въ сердцахъ людей, какъ въ открытой книгѣ. Это былъ истинный Сизифъ труда.
Бѣднымъ, одинокимъ юношею пришелъ Бальзакъ въ Парижъ, влекомый неодолимою страстью къ литературѣ и надеждою составить себѣ имя. Отецъ его, какъ и всѣ отцы, былъ недоволенъ тѣмъ, что сынъ, за которымъ никто не признавалъ особенныхъ талантовъ, предпочелъ юридической карьерѣ литературную, и поэтому онъ почти вполнѣ предоставилъ его самому себѣ. И вотъ онъ сидѣлъ на своемъ мрачномъ чердакѣ, безпомощный, въ холодѣ, закутавшись въ пледъ, съ кофейникомъ съ одной стороны стола и чернилицей съ другой. Онъ смотрѣлъ на кровли домовъ громаднаго города, который ему суждено было впослѣдствіи не разъ изображать и обратить въ свое духовное достояніе. Видъ изъ окошка былъ не обширенъ и не красивъ: обросшіе мхомъ кирпичи, то освѣщаемые солнцемъ, то омываемые дождемъ, водостоки, печныя трубы и дымъ. Комната была неудобна и некрасива. Холодный вѣтеръ дулъ въ двери и окна. Мести полъ, чистить платье, дѣлать нужныя покупки по самой дешевой цѣнѣ -- вотъ тѣ занятія, которыми долженъ былъ начинать свой день молодой поэтъ. А между тѣмъ онъ обдумывалъ уже большую трагедію "Кромвель". Развлеченіемъ служила прогулка по сосѣднему кладбищу Père Lachaise, откуда всѣ любуются Парижемъ. Съ этихъ холмовъ молодой Бальзакъ (какъ впослѣдствіи его Растиньякъ), мѣряя глазами громадный городъ, мысленно давалъ себѣ слово, что рано или поздно тамъ будутъ произносить его пока еще безвѣстное имя и прославлять его. Трагедію онъ вскорѣ оставилъ, -- дарованіе его было новаго закала, любило лишь конкретное. Поэтому онъ не могъ мириться съ безжизненными правилами и отвлеченностями французской драмы. Кромѣ того юному отшельнику, который какъ бы въ видѣ испытанія ушелъ изъ отцовскаго дома, нужно было какъ можно скорѣе завоевать себѣ независимость. Онъ принялся писать романы. Правда, онъ ничего не пережилъ, что могло бы дать прочную основу и истинную цѣну его произведеніямъ, но онъ обладалъ живымъ, необычайно плодовитымъ воображеніемъ, довольно много читалъ и могъ дать своимъ созданіямъ приличную форму, свойственную этого рода литературѣ. Уже въ 1822 году онъ издалъ подъ разными псевдонимами пять такихъ романовъ, а въ 1823--1825 годахъ ихъ вышло еще больше. При всемъ своемъ самолюбіи онъ не превозносился ими, а смотрѣлъ на нихъ чисто съ финансовой точки зрѣнія. Въ 1822 году онъ писалъ сестрѣ: "Не посылаю тебѣ романа "Birague" потому, что это -- просто литературное соchoimerie... Въ "Jean Louis" найдешь ты нѣсколько забавныхъ шутокъ и нѣкоторые характеры, но планъ цѣлаго неудаченъ.
Единственная заслуга этихъ произведеній, милая моя, заключается въ томъ, что они принесли мнѣ тысячу франковъ. Впрочемъ эта сумма дана мнѣ долгосрочными векселями. Заплатятъ ли ее?" -- Кто прочелъ хоть два изъ первыхъ произведеній Бальзака, тотъ не признаетъ этого приговора слишкомъ строгимъ.
Въ нихъ есть нѣкоторая verve -- вотъ все, что можно сказать о нихъ хорошаго.
Но весьма сомнительно, чтобы когда-нибудь та единственная заслуга, которую Бальзакъ признаетъ за ними, была значительна и существенна. И мы думаемъ такъ не потому только, что Бальзакъ въ своихъ романахъ изображаетъ въ невыгодномъ свѣтѣ издателей, награждающихъ его векселями {См. Un grand homme de province à Paris}, -- нѣтъ, мы знаемъ, что онъ въ 1825 г., доведенный до отчаянія своимъ стѣсненнымъ положеніемъ, вдругъ рѣшился на время оставить литературу и зарабатывать хлѣбъ книжною торговлей и типографскимъ дѣломъ.
И вотъ онъ, мозгъ котораго неутомимо создавалъ всякаго рода планы, напалъ на мысль -- приняться за изданіе классиковъ, каждаго въ одномъ томѣ. Онъ былъ убѣжденъ, что подобными изданіями, тогда еще неизвѣстными, можно сдѣлать выгодный оборотъ. Это предпріятіе, вѣрное по основной мысли, имѣло ту же судьбу, какъ и всѣ позднѣйшія коммерческія спекуляціи Бальзака: оно обогатило другихъ, а виновнику принесло лишь убытокъ. То же самое случилось, когда онъ въ 1837 г. въ Генуѣ, обрмененный массою долговъ, случайно вспомнилъ, что римляне далеко не разработали тѣхъ серебряныхъ рудниковъ, которые они открыли на островѣ Сардиніи. онъ сообщилъ свою мысль одному генуэзцу и рѣшился продолжать это дѣло. Въ 1838 г. онъ предпринялъ трудную поѣздку на островъ, потребовавшую много времени, съ цѣлью изслѣдовать шлаки въ рудникахъ, нашелъ все такъ, какъ предполагалъ, и сталъ хлопотать въ Туринѣ о дозволеніи на разработку копей. Но оказалось, что генуэзецъ уже раньше успѣлъ выхлопотать дозволеніе и теперь шелъ вѣрнымъ путемъ въ обогащенію. Конечно, многія изъ спекуляцій, постоянно возникавшихъ въ дѣятельномъ умѣ Бальзака, были несбыточны, но и тутъ все-таки обнаруживался его геній. Гёте былъ какъ бы особою природой въ природѣ, такъ что, случайно бросивъ взоръ на пальму, онъ открылъ тайну метаморфозы растеній, а увидавши полураспавшійся черепъ овцы, онъ положилъ основаніе философической анатоміи. Такъ и Бальзакъ и въ маломъ, и въ великомъ былъ изобрѣтателемъ и всюду открывалъ невѣдомое другимъ. Подобно вдохновеннымъ людямъ среднихъ вѣковъ, онъ напередъ зналъ, гдѣ спрятаны сокровища. У него былъ и волшебный жезлъ въ рукѣ, который самъ собою опускался надъ золотомъ, безъименнымъ, безстрастымъ героемъ его произведеній. Правда, ему не удалось добыть сокровищъ, -- онъ былъ чародѣй, поетъ, но не практическій дѣятель.
Уже и въ первомъ случаѣ его замыселъ былъ такъ же заманчивъ, какъ и широкъ. Онъ хотѣлъ быть въ одно время и словолитцемъ, и типографщикомъ, и книгопродавцемъ. Онъ написалъ даже введеніе къ своимъ изданіямъ классиковъ и съ жаромъ принялся за выполненіе прекраснаго плана. Бальзакъ уговорилъ своихъ родителей уступить ему значительную часть имущества на его предпріятіе. Ему удалось устроить словолитню и типографію, гдѣ и были напечатаны отличныя иллюстрированныя изданія Мольера и Лафонтена. Но французскіе книгопродавцы дружно вооружились противъ новаго соперника, не хотѣли распространять его изданій и спокойно ждали ихъ фіаско, чтобы потомъ самимъ воспользоваться его идеей. Черезъ три года онъ принужденъ былъ продать съ большими убытками и свои книги на вѣсъ, и свою типографію. Поэтъ самъ въ этомъ случаѣ пережилъ муки своего несчастнаго, хотя и изобрѣтательнаго, типографщика, Давида Сешара, въ романѣ "Eve et David". Изъ этого кризиса онъ вышелъ не только бѣднякомъ, но еще съ такими долгами на шеѣ, что всю свою жизнь трудился безъ отдыха, чтобы завоевать себѣ независимость и воротить состояніе матери. Но долги, которые ему нечѣмъ было погасить кромѣ литературныхъ заработковъ, рости какъ лавина, такъ какъ онъ долгое время могъ только погашать одинъ заемъ другимъ. Такимъ-то образомъ познакомился онъ съ парижскими ростовщиками разнаго рода, которыхъ онъ такъ мастерски изобразилъ въ Гобсекѣ и другихъ родственныхъ типахъ. А слова: "Мои долги, мои кредиторы!" -- стали съ этихъ поръ постояннымъ припѣвомъ его бесѣдъ и даже интимныхъ писемъ; въ нихъ-то и выражаются трогательно-сердечная теплота и задушевность человѣка, постоянно преслѣдуемаго. "Угрызенія совѣсти, -- читаемъ мы въ одномъ его романѣ, -- не такъ ужасны, какъ долги, ибо они не могутъ ввергнуть человѣка въ долговую тюрьму".