Ее nez d'un contour aquilin, mince avait, je не sais quoi de royal...
Ее visage, plus rond qu'ovale, ressemble à celui de quelque belle. Isis des bas-reliefs éginétiques.
Au lieu de же creuser à la nuque le col de Camille forme un contour renflé qui lie les épaules à la tête sans sinomité, и т. д.
Внимательный читатель замѣтитъ, что Бальзаку хотѣлось усвоить себѣ и художественную точку зрѣнія Готье, и мастерство въ описаніи, для котораго тотъ употребляетъ отборныя слова. Тѣ выраженія, которыя Бальзакъ беретъ изъ собственнаго запаса, отличаются отъ заимствованнаго вульгарностью и бѣдностью. На этомъ поприщѣ онъ неизбѣжно долженъ былъ потерпѣть пораженіе. А причина та, что онъ совсѣмъ иначе смотритъ на вещи и чувствуетъ. Готье -- первоклассный писатель, но, несмотря на свои замѣчательныя поэтическія достоинства, какъ поэтъ, онъ холоденъ, иногда сухъ; это необыкновенный талантъ, сфера котораго -- образовательныя искусства, но онъ ошибкою попалъ въ область поэзіи. Напротивъ, Бальзакъ, какъ стилистъ, писатель второстепенный, но, какъ поэтъ, онъ занимаетъ высшее мѣсто. Онъ не можетъ характеризовать своихъ героевъ нѣсколькими мѣткими словами, потому что они являются передъ нимъ не въ одной пластической позѣ. Его воображеніе создаетъ личности, и онѣ возстаютъ какъ живыя передъ его духовными очами, но онъ обозрѣваетъ ихъ не постепенно, но разомъ, притомъ видитъ ихъ въ различныхъ костюмахъ, наблюдаетъ въ теченіе всего ихъ жизненнаго поприща, видитъ ихъ въ различныя эпохи жизни, изучаетъ всѣ ихъ движенія и жесты, слышитъ звуки ихъ голосовъ. Его внутреннему слуху внятны тѣ рѣчи, которыя такъ наглядно обрисовываютъ личности, что когда мы слышимъ ихъ, то послѣднія являются передъ нами какъ живыя. У Готье мы находимъ лишь ассоціацію идей, можетъ-быть и остроумную, но сухую; такъ, напримѣръ, сближеніе съ Эгиневою Изидою только иллюстрируетъ образъ. А у Бальзака самый образъ слагается безсознательно изъ безчисленныхъ ассоціацій идей, роскошный, какъ сана природа, какъ живой человѣкъ. Образъ является цѣльнымъ существомъ въ физіологическомъ и психологическомъ отношеніи, въ силу таинственнаго сочетанія множества матеріальныхъ и духовныхъ элементовъ. Едва ли нужно приводить образцы той необычайной способности Бальзака -- однимъ словомъ, вложеннымъ въ уста героевъ, или жестомъ, или оригинальностью костюма, домашней обстановки и т. д. въ каждый данный моментъ вызывать передъ нами живой образъ, -- намъ пришлось бы наполнить цѣлую книгу выписками {Только для поясненія моей мысли приведу одинъ примѣръ. Куртизанка Жозефа спрашиваетъ у стараго барона Гизо, истощеннаго развратомъ, одного изъ генераловъ Бонапарта, правда ли, что онъ убилъ своего дядю и брата, разорилъ всю фамилію и обманулъ правительство, чтобъ исполнять капризъ своей возлюбленной?
Le baron inclina tristement la tête.-- Eh bien! J'aime cela! S'écria Josepha; qui же leva plein d'enthousiasme. C'est an brûlage général. C'est Sardanapale! C'est grand! C'est complet! On est une canaille maie on а du coeur! Eh bien! moi j'aime mieu an mange -- tout passioné comme toi pour les femmes que ces froids banquiers sans âmes qu'on dit vertueux et qui ruinent des milliers de famille, avec leurs rails... Ça n'est pas comme toi, mon vieu tu es un homme à passions, on te ferait vendre ta patrie! Ainsi, vois tu, je suis prête à tout faire pour toi! Td es mon père, ta m'as lancé! c'est sacré. Que te faut-il? Yeux tu cent-mille francs? On s'ex terminera le tempérament pour te les gagnera.
Какъ мѣтко обрисованы здѣсь характеры собесѣдниковъ въ немногихъ словахъ!}. Но Бальзакъ часто останавливался въ недоумѣніи передъ тѣми сокровищами, какія давали ему память или воображеніе. Часто сочетанія идей, лишь для него одного понятныя, онъ силится выразить двумя словами. Такъ, напримѣръ, онъ говоритъ про невинную женщину, что ея ушами "были служанки и уши матери". Или ему хотѣлось бы весь запасъ наблюденій и идей, накоплявшихся у него при появленіи на сцену извѣстной личности, изложить въ послѣдовательномъ порядкѣ, -- и онъ расплывался въ описаніи, пускался въ резонерство. Изъ этого не выходило ничего яснаго, потому что сила, соединяющая поэтическія видѣнія съ органами краснорѣчія, въ душѣ его была слаба и какъ бы на время переставала дѣйствовать.
И за свою тяжеловатость, которую онъ и самъ чувствовалъ, онъ платится громадною массой труда. Сочиняя свои романы, онъ никогда не имѣлъ ни сотрудника, ни секретаря. Отсюда понятно, сколько требовалось самоотверженія и напряженія силъ, чтобы въ 20 лѣтъ написать болѣе сотни большихъ и маленькихъ романовъ и драмъ, которыя съ этого момента постепенно возникаютъ въ его воображеніи.
Гюго работаетъ, подобно Рафаелю, окруженный поклонниками и учениками, Бальзакъ же жилъ уединенно въ своей поэтической мастерской. Онъ мало спалъ. Между 7 и 8 часами вечера онъ ложился, вставалъ въ полночь и работалъ въ бѣлой доминиканской шапочкѣ, подпоясавшись золотою цѣпочкою, до разсвѣта, потомъ, такъ какъ натура его требовала движенія, самъ ходилъ въ типографію -- сдать написанное и просмотрѣть корректуры. Но корректуры эти не были обыкновенныя. Ихъ требовалось отъ 8 до 10 на каждый листъ, такъ какъ Бальзакъ не имѣлъ дара -- точно выражаться и не сразу находилъ подходящія слова, а равно и потому, что только при передѣлкахъ его разсказъ получалъ строгую послѣдовательность и онъ мало-по-малу придумывалъ описанія и подробности разговоровъ. Половину своего гонорара, а вначалѣ иногда и больше половины онъ платилъ за напечатаніе. И никогда никакая горькая нужда не могла заставить его выпустить свое произведеніе, не обработавъ его такъ, какъ онъ желалъ. Бальзакъ приводитъ въ отчаяніе наборщиковъ, но корректуры мучатъ и его самого. Первыя гранки оттискиваются съ большими пробѣлами между абзацами и съ очень широкими полями; но поля эти мало-по-малу всѣ исписываются, исчеркиваются разными линіями, и подъ конецъ корректура едва-едва не обращается въ одно сплошное черное пятно. Послѣ этого тяжелая, безпорядочно одѣтая фигура въ мягкой шляпѣ съ сверкающими глазами спѣшитъ изъ типографіи домой, и не одинъ человѣкъ изъ толпы, цѣня его дарованіе, робко и почтительно сторонится передъ нимъ съ дороги. Опять настаютъ часы труда. Наконецъ рабочій день заканчивался передъ обѣдомъ или визитомъ къ красивой и умной дамѣ, или посѣщеніемъ антикварныхъ лавокъ въ чаяніи найти тамъ рѣдкую мебель и старинныя картины, и только передъ вечеромъ окончательно отдыхалъ неутомимый труженикъ.
"Иногда, -- разсказываетъ Теофилъ Готье, -- утромъ онъ приходилъ ко мнѣ, охая, усталый, съ головокруженіемъ отъ свѣжаго воздуха, подобно Вулкану, убѣжавшему изъ своей кузницы, и падалъ на софу. Долгое сидѣнье по ночамъ возбуждало у него аппетитъ и онъ дѣлалъ родъ тѣста изъ сардинокъ съ масломъ, которое намазывалъ на хлѣбъ, и это напоминало ему легкія закуски во время поѣздокъ. Это была его любимая закуска. Только что поѣстъ, какъ сейчасъ же ложится спать, съ просьбою разбудить черезъ часъ. Не слишкомъ заботясь объ этомъ, я берегъ его сонъ, столь честно заслуженный, и наблюдалъ, чтобы въ домѣ не было шуму. Бальзакъ просыпался самъ и когда видѣлъ, что вечерніе сумерки застилаютъ уже темнымъ покровомъ небо, то вскакивалъ и накидывался на меня съ бранью, называлъ предателемъ, воромъ, убійцею. По моей винѣ, -- говорилъ онъ, -- онъ теряетъ 10 т. франковъ, потому что не спи онъ, онъ задумалъ бы планъ романа, за который получилъ бы эту сумму (не говоря уже о второмъ и третьемъ изданіи). Я виновникъ ужасныхъ катастрофъ и неурядицъ. Я помѣшалъ ему устроить разныя сдѣлки съ банкирами, издателями и герцогинями. Въ старости онъ окажется неоплатнымъ должникомъ. Этотъ роковой сонъ стоитъ ему милліоновъ!... Я же радовался, видя, какъ здоровый румянецъ опять играетъ на его всегда блѣдныхъ щекахъ".
Возьмите недавно появившійся библіографическій трудъ {Charles de Louvenjoul: "Histoire des oeuvres de Balzac". 1879.}; при помощи его можно прослѣдить работу Бальзака изо дня въ день, прочтите его письма и тогда вы увидите, какъ онъ, никогда не развлекаясь увеселеніями Парижа и не пугаясь нападокъ своихъ завистниковъ и критиковъ, клалъ твердою рукою камень на камень, чтобы довершить массивный трудъ своей жизни, и только старался о громадности его размѣровъ. Тогда вы научитесь уважать и этого человѣка, и его мужество. Добродушный, коренастаго сложенія, пылкій, Бальзакъ не былъ титаномъ; среди поколѣнія титановъ, пытавшихся взять приступомъ небо, онъ былъ существомъ какъ бы прикованнымъ къ землѣ. Но онъ принадлежитъ къ породѣ циклоповъ: это былъ мощный зодчій, обладавшій исполинскими силами и этотъ грубый, стучащій молотомъ, ворочающій камни, циклопъ вознесся съ своимъ зданіемъ на такую же высоту, какъ и великіе лирики -- Викторъ Гюго и Жоржъ Зандъ -- на своихъ легкихъ крыльяхъ.