Онъ никогда не сомнѣвался въ своемъ изумительномъ дарованіи. Довѣріе къ себѣ, стоявшее въ уровень съ талантомъ и выражавшееся наивными толками о себѣ, но не мелочнымъ тщеславіемъ, поддерживало его въ первые трудовые годы. Въ минуты же душевнаго разстройства и разочарованія, безъ которыхъ не проходитъ жизнь ни одного художника, судя по письмамъ, онъ находилъ утѣшеніе и счастіе у предмета тайной любви. Это была женщина, имени которой онъ никогда не называлъ своимъ друзьямъ и о которой отзывался всегда съ глубочайшимъ уваженіемъ какъ объ "ангелѣ", какъ о "свѣтилѣ нравственномъ", которая для него была выше матери, выше подруги, -- однимъ словомъ, выше всего того, чѣмъ одно существо можетъ быть для другаго. Она поддерживала его среди разныхъ жизненныхъ бурь и словомъ, и дѣломъ, и самоотверженною преданностію. Онъ, повидимому, познакомился съ нею еще въ 1822 году и въ теченіе 12 лѣтъ (она умерла въ 1837 году), какъ онъ писалъ незадолго до ея смерти, она умѣла похищать "у общества, у семьи, у долга, у удовольствій парижской жизни" по два часа въ день, чтобы проводить ихъ съ нимъ тайкомъ ото всѣхъ {Это была г-жа де-Берни. См. Balzac: Correspondance, "Lettres à Louis", I и XXII. Письма къ матери (январь 1836 г.) и къ г-жѣ Ганской (октябрь 1836 г.) ясно показываютъ, что дама, не названная по имени, о которой онъ пишетъ, была именно г-жа де-Берни.}. Бальзакъ, вообще склонный къ преувеличеніямъ въ изъявленіяхъ любви, несомнѣнно, прибѣгалъ къ сильнымъ выраженіямъ. Но что заслуживаетъ вниманія, такъ это деликатность чувствъ у человѣка, ославленнаго циникомъ, человѣкомъ чувственнымъ, уваженіе и благодарность, доходящія чуть не до обожанія. Въ этомъ-то и проявлялась у него истинная любовь.
II.
Трудно себѣ представить, что первымъ его идеаломъ былъ Вальтеръ-Скоттъ. Великій шотландецъ имѣлъ уже давно поклонниковъ въ Германіи, Италіи и Даніи, которые, одушевленные пылкимъ національнымъ чувствомъ и увлекаясь народными и чисто-нравственными идеалами, стали подражать его романамъ. Это были Ламоттъ Фуке, Манцони, Ингеманъ. Въ 20-хъ годахъ онъ нашелъ себѣ сочувствіе и во Франціи. Здѣсь онъ увлекъ кружокъ юныхъ поэтовъ въ особенности тѣми свойствами, которыя не высоко цѣнились въ протестантскихъ странахъ, своимъ описательнымъ талантомъ и возрожденіемъ средневѣковаго духа. Въ особенности же всѣхъ прельщали разноцвѣтные костюмы его героевъ, воротники и шпаги, и романтическая архитектура старыхъ замковъ. Трезвый взглядъ Вальтеръ-Скотта на жизнь и пуританская мораль, привлекавшіе читателей въ Германіи и въ сѣверныхъ странахъ, здѣсь, напротивъ, произвели на молодежь невыгодное впечатлѣніе. Его стали упрекать въ томъ, что онъ не умѣетъ изображать ни женщину, живущую въ лицемѣрномъ обществѣ, ни ея страстей, проступковъ и страданій, -- искусство, которымъ впослѣдствіи такъ гордился передъ нимъ Бальзакъ {Объ этомъ говорятъ самъ Бальзакъ, въ "Ayant-Propos à la Comédie Humaine" и его alter ego, Даніэль д'Арте, въ "Illusions perdues". Самые крупные таланты изъ числа молодыхъ французскихъ поэтовъ подражаютъ ему, напр. Альфредъ де-Виньи въ "Cinq-Mars", В. Гюго въ "Notre Dame de Paris", Мериме въ "Chronique du règne de Charles IX", а впослѣдствіи и Александръ Дюма во множествѣ романовъ. Подобно друтимъ, и Бальзакъ былъ увлеченъ иноземнымъ художникомъ, начавшимъ новую эру въ исторіи романа. Онъ хотѣлъ идти по его слѣдамъ, не будучи однако слѣпымъ подражателемъ. Онъ думалъ соперничать съ нимъ въ описательномъ родѣ, который снова вошелъ въ честь у романтиковъ, и съумѣлъ вдохнуть совсѣмъ иную жизнь въ бесѣду дѣйствующихъ лицъ. У Вальтеръ-Скотта является только одинъ типъ женщинъ.}. Но Вальтеръ-Скотту ставили въ большую заслугу, что онъ замѣнилъ разговорно-драматическимъ романомъ обѣ прежнія формы: повѣствовательную, въ которой названія главъ -- чистый экстрактъ ихъ содержанія и постоянно выступаетъ личность автора, и форму посланій, гдѣ все внезапное, падающее какъ снѣгъ на голову, вложено въ тѣсную рамку между обычными обращеніями -- "любезный другъ" и "преданный тебѣ".
Во Франціи писатель историческихъ романовъ могъ противопоставитъ сомнительную нравственность и блестящіе пороки католиковъ мрачнымъ типамъ кальвинистовъ въ бурные періоды французской исторіи. Этимъ онъ избѣгалъ однообразія. Наконецъ, такъ какъ Бальзакъ, постоянно замышлявшій громадныя произведенія, хотѣлъ дать имъ систематическую стройность, то онъ и задумалъ изобразить каждый періодъ исторіи, начиная съ Карла Великаго до своего времени, въ одномъ или нѣсколькихъ романахъ, которые бы составляли послѣдовательный рядъ. Идею, сходную съ этой, Густавъ Фрейтагъ выполнилъ въ своемъ произведеніи "Предки". Открыть собою этотъ рядъ романовъ долженъ былъ первый романъ Бальзака, изданный подъ его собственнымъ именемъ, "Les Chouans". Въ немъ изображена война въ Вандеѣ во время революціи. Другія части задуманнаго цѣлаго -- это вышедшія впослѣдствіи произведенія "Sur Catherine Medicis" и "Maître Cornélius". Въ послѣднемъ романѣ Бальзакъ, соперничая съ Вальтеръ-Скоттомъ, предоставляетъ главную роль Людовику XI, къ которому, по его убѣжденію, иноземный поэтъ былъ несправедливъ. Эти романы не лишены нѣкоторыхъ достоинствъ и въ нихъ живыя, основательныя характеристики дѣйствующихъ лицъ. Тѣмъ не менѣе они показываютъ, что еслибы Бальзакъ остался вѣренъ прежнему поэтическому замыслу -- воспроизвести раннюю историческую эпоху, то его значеніе въ литературѣ того вѣка было бы второстепенное, его просто отнесли бы къ числу учениковъ Вальтеръ-Скотта.
Онъ былъ человѣкъ вполнѣ новаго времени и потому не могъ пристраститься къ историческому роду. Его не манили къ себѣ вѣка отдаленные за то онъ собралъ массу наблюденій надъ окружающимъ міромъ и безсознательно выбиралъ такіе сюжеты, при обработкѣ которыхъ ему всего легче и удобнѣе было воспользоваться своимъ запасомъ. Онъ чувствовалъ, хотя и не сознавалъ ясно, что авторъ историческаго романа или долженъ облечь современную дѣйствительность въ старинныя формы, или спуститься нѣсколькими ступеньками ниже съ той фазы развитія, на которой онъ стоитъ. Но эта задача трудная: изображая времена минувшія, поэты почти всегда рисуютъ нравы своихъ современниковъ, во всякомъ случаѣ -- выражаютъ ихъ взгляды. Онъ не былъ способенъ кропотливо собирать матеріалы въ старинныхъ хроникахъ. Его дѣло было -- изучать жизнь подъ открытымъ небомъ, на почвѣ современной дѣйствительности, и съ нея рисовать этюды.
"Физіологія брака" была первымъ произведеніемъ Бальзака, обратившимъ на себя вниманіе. Она написана какъ бы въ pendant въ невинной книгѣ Брилья Саварена "La phisiologie du goût". Это на половину шутливый, quasi-научный, постоянно грубый анализъ извѣстнаго общественнаго учрежденія, которое во французской литературѣ съ незапамятныхъ временъ служило мишенью для разныхъ остротъ, предметомъ всевозможныхъ ироническихъ выходокъ и безпощадной критики. На него смотрѣли какъ на язву общественную. Авторъ въ своемъ романѣ не столько отстаиваетъ его, какъ соціальную необходимость, сколько добрыми совѣтами предостерегаетъ людей отъ опасныхъ увлеченій, угрожающихъ имъ въ этомъ случаѣ и разстроивающихъ ихъ согласіе, именно отъ прихотей и страстей. Бракъ интересенъ для Бальзака какъ почва, на которой борются два эгоизма. Онъ отважно пускается въ изслѣдованіе безграничной области симпатій и антипатій, обнаруживающихся въ бракѣ, осматриваетъ и обшариваетъ всѣ уголки человѣческаго сердца. Французскій бракъ всегда былъ учрежденіемъ чисто внѣшнимъ. Что-жь удивительнаго, если Бальзакъ не благоговѣетъ передъ его таинствомъ? Онъ выражается о немъ съ Мольеровсвою грубостью, но уже и въ этомъ раннемъ произведеніи у него гораздо меньше одушевленія, чѣмъ у Мольера, потому что въ его взглядахъ больше и пессимизма, и матеріализма. Въ произведеніи этомъ много остроумія, хотя и грубаго, много забавныхъ анекдотовъ, часто прелестныхъ по контрасту между строго-догматическимъ тономъ доктора брачной науки и пикантностью содержанія. Но и при всемъ томъ оно прежде всего есть плодъ ранняго разочарованія и, конечно, не увлекательно для большинства женщинъ. Бальзакъ -- писатель съ великодушными и благородными чувствами, но здѣсь ихъ и слѣда нѣтъ, -- онъ здѣсь поражаетъ лишь даромъ безпощаднаго анализа. Но эта книга, обнаружившая яркія свойства его таланта, надолго освѣжила его организмъ.
Съ этого момента его міровоззрѣніе облагороживается или, вѣрнѣе, дѣлится на два разныя -- на серьезное и шутливое. Тѣ элементы, которые въ "Phisiologie du mariage" были еще нераздѣльны, именно серьезный взглядъ на человѣческую жизнь и чувственно-циническое отношеніе съ ней, съ этой поры существуютъ каждый особо, какъ трагедія и сатирическая драма.
Въ томъ же году (1831) онъ пишетъ свой первый философскій романъ "La peau de chagrin", упрочившій за нимъ репутацію поэта, а романомъ "La belle impéria" онъ начинаетъ длинный рядъ своихъ "Contes drolatiques", т.-е. собраніе повѣстей, въ родѣ самыхъ пикантныхъ "contes" временъ "возрожденія". По духу онѣ родственны съ новеллами Боккачіо и королевы Mapгариты и съ анекдотами Брантома, а въ языкѣ замѣтно прямое вліяніе Рабле. Разсказанныя новѣйшимъ языкомъ, онѣ показались бы пошлыми и грязными, а на наивномъ языкѣ старины, какъ бы облагороживающемъ содержаніе еще болѣе, чѣмъ строгій размѣръ стиха, эти апоѳозы чувственности художественны, игривы, какъ шутки одного изъ тѣхъ монаховъ свѣтскаго закала, которые играютъ роль въ разсказахъ всѣхъ народовъ.
Въ одномъ изъ мастерскихъ прологовъ къ подобнымъ собраніямъ авторъ разсказываетъ, что онъ въ молодости потерялъ топоръ -- свое наслѣдство -- и остался ни съ чѣмъ. Тогда онъ, подобно дровосѣку въ прологѣ къ книгѣ своего дорогаго наставника Рабле, сталъ вопіять въ небу въ надеждѣ, что тамъ услышатъ его и онъ получитъ другой топоръ. Но Меркурій бросилъ ему записку, на которой начертаны были всего три буквы A V E. Онъ вертѣлъ въ рукахъ небесный даръ такъ и сякъ и, наконецъ, прочелъ это слово наоборотъ EVA. Но что такое EVA? -- Что же иное, какъ не всѣ женщины въ одной? Итакъ, божественный голосъ говорилъ автору: "Подумай о женщинѣ, -- женщина уврачуетъ твои скорби, наполнитъ твою охотничью сумку, она -- твой богъ, твоя собственность. Avé, привѣтъ тебѣ! Eva, о женщина!" Это значило, что ему нужно сумасбродными и забавными разсказами о любовныхъ приключеніяхъ заставить смѣяться читателя, свободнаго отъ предразсудковъ. И это ему удалось. Никогда еще слогъ его не достигалъ такого совершенства и не производилъ такого сильнаго впечатлѣнія. У самого Рубенса не найдете болѣе смѣлыхъ штриховъ и болѣе яркихъ красокъ, не найдете и подобной геркулесовской веселости въ изображеніяхъ нагихъ фавновъ и пьяныхъ вакханокъ. Ни одинъ художникъ рѣчи не поднимался въ этомъ отношеніи выше Бальзака. Прочтите, напримѣръ, слѣдующій отрывокъ изъ обращенія къ музѣ, написаннаго на радостяхъ по случаю окончанія новаго ряда новеллъ:
"Смѣющаяся дѣва, если ты навсегда хочешь остаться свѣжею и юною, не плачь больше никогда! Подумай лучше о томъ, какъ бы не ѣздить на мухахъ безъ стремянъ, какъ запрягать твоихъ хамелеонообразныхъ химеръ вмѣстѣ съ прелестными облаками, а лошадей обращать въ радужные образы, накрывать ихъ попонами изъ кармазинно-розовыхъ сновъ, а вмѣсто удилъ давать имъ темноголубыя крылья.