"Клянусь тѣломъ и кровью, курильницею и печатью, книгою и шпагою, лохмотьями и золотомъ, звукомъ и цвѣтомъ, если ты воротишься въ пещеру элегій, гдѣ евнухи набираютъ гадкихъ женщинъ для слабоумныхъ султановъ, то я прокляну тебя, лишу тебя ласкъ и любви, лишу...
"Ахъ! вонъ она сидитъ высоко на конѣ на солнечномъ лучѣ, сопровождаемая дюжиною разсказовъ, которые отъ ея смѣха разсыпаются воздушными метеорами! Она отражается въ ихъ призмахъ сильная, высокая, такъ смѣло безсмысленная, безсмысленно спѣша навстрѣчу всему, и ее нужно звать давно и хорошо, чтобы слѣдить за ея сиреноподобнымъ хвостомъ съ серебристыми блестками, который она извиваетъ при этой игрѣ. Праведный Боже! Она бросилась впередъ, подобно сотнѣ выпущенныхъ вечеромъ на свободу школьниковъ, которые кидаются на садовую изгородь изъ ежевики. Въ чорту учителя! Полная дюжина! Праздничный вечеръ!... Сюда, ко мнѣ, товарищи!"
Справедливость требуетъ замѣтить, однако, что едва ли во всѣхъ "Contes drolatiques" найдется другой такой длинный отрывокъ, который бы можно было выписать или прочесть громко.
"La peau de chagrin" -- это первая попытка Бальзака помѣряться съ дѣйствительностью. Эта книга разнообразная, живая, полная роскошныхъ образовъ, въ которой поэтъ, какъ бы забѣгая впередъ, въ величавыхъ, но простыхъ символахъ пытается набросать широкую картину новѣйшаго общества, между тѣмъ какъ его могли вполнѣ изобразить лишь произведенія Бальзака, взятыя въ цѣломъ. Въ фантастическомъ освѣщеніи выставлены здѣсь въ контрастахъ характеристическіе моменты изъ жизни новѣйшаго общества -- игорный домъ и будуаръ модной дамы, кабинетъ ученаго и роскошныя палаты богача, тоскливая и безнадежная бѣдность человѣка, молодаго и талантливаго, которому не суждено вкусить земныхъ благъ, и оргіи журналистовъ и куртизанокъ, наконецъ контрастъ искренности и свѣтскихъ приличій у женщинъ. Картина набросана смѣлою кистью и цѣлое произведеніе состоитъ изъ немногихъ, ярко освѣщенныхъ, группъ, примыкающихъ одна къ другой, но во всемъ больше философіи и символики, чѣмъ индивидуальной жизни. Старый тряпичникъ даетъ бѣдному молодому герою, рѣшившемуся на самоубійство, кусокъ ослиной шкуры, на которую не дѣйствуетъ ни огонь, ни желѣзо. Притомъ у кого она есть, у того всѣ желанія исполняются, но за то она каждый разъ уменьшается на нѣсколько линій и отъ нея зависитъ жизнь владѣльца. Благодаря изумительному творчеству фантазіи, сверхъестественное въ этомъ символическомъ образѣ, имѣющемъ глубокій смыслъ, кажется вѣроятнымъ. Бальзакъ съумѣлъ придать такую форму фантастическому, въ которой оно можетъ мириться съ явленіями дѣйствительной жизни. Лампа Алладина, если ее потереть, дѣлаетъ чудеса. Она измѣняетъ естественный законъ причинности (даже у Эленшлегера). Иное дѣло -- шагреневая кожа: сама она ничего не дѣлаетъ, за то обладаніе ею доставляетъ успѣхъ въ дѣлахъ, но при этомъ она постоянно уменьшается, -- она какъ будто состоитъ изъ того же матеріала, который составляетъ основу нашей жизни. "Человѣкъ, -- говоритъ Бальзакъ, -- расходуется на два инстинктивныхъ дѣйствія, отъ которыхъ источники его бытія высыхаютъ. Два глагола выражаютъ всѣ тѣ формы, которыя принимаютъ эти двѣ причины его смерти: желать и мочь. Желаніе насъ сожигаетъ, а способность мочь уничтожаетъ. Это значитъ: въ концѣ концевъ мы умираемъ, потому что ежедневно уничтожаемъ себя. Кожа, подобно намъ, тоже уничтожается отъ нашей способности желать и мочь. Бальзакъ мѣтко характеризуетъ господствующее стремленіе цѣлаго поколѣнія -- познать жизнь во всей ея полнотѣ и глубинѣ -- и указываетъ на то, какая душевная пустота слѣдуетъ за исполненіемъ желанія и какъ удовлетвореніе страстей влечетъ за собою смерть. "La peau de chagrin" -- книга молодаго писателя, но блестящая по замыслу и отвлеченно-меланхолическая, какъ всѣ книги, написанныя раньше того, чѣмъ поэтъ прошелъ долгій путь жизненнаго опыта. Она имѣла успѣхъ и внѣ предѣловъ Франціи. Гете читалъ ее даже въ послѣдній годъ своей жизни. У Римёра (который ошибочно считаетъ авторомъ книги В. Гюго) Гёте говоритъ 11 окт. 1831 года: "Я продолжалъ чтеніе "La peau de chagrin". Это -- прекрасное произведеніе, въ новомъ родѣ, которое между прочимъ отличается тѣмъ, что искусно лавируетъ между невозможнымъ и невыносимымъ, и авторъ весьма послѣдовательно пользуется чудеснымъ, какъ средствомъ изобразить выдающіяся стремленія и событія. Объ этомъ въ частности можно было бы сказать много хорошаго". А въ письмѣ отъ 17 марта 1831 года онъ говоритъ о той же книгѣ: "Это произведеніе необыкновеннаго ума указываетъ на коренную и неисцѣлимую язву націи, и послѣдняя заражала бы организмъ все глубже, еслибы тѣ департаменты, въ которыхъ теперь еще не умѣютъ ни читать, ни писать, не возродили современемъ эту націю, насколько это возможно" {Gëthe-Jahbuch 1880, стр. 289.}.
Въ книгѣ не мало частностей, напоминающихъ жизнь самого автора. Бальзакъ по собственному опыту зналъ чувства бѣднаго юноши, который изъ своей мансарды отправляется на балъ, балансируя по пыльнымъ камнямъ въ своей единственной парѣ бѣлыхъ шелковыхъ чулокъ и въ изящныхъ сапогахъ. Онъ ужасно боится, какъ бы не забросала его грязью карета, несущаяся мимо, -- вѣдь тогда онъ не увидитъ своей возлюбленной. Но гораздо интереснѣе тотъ выводъ изъ наблюденій и мыслей, къ которому приходитъ авторъ; его можно короче выразить такъ: общество чуждается бѣдствій и страданій, боится ихъ какъ заразы, никогда не колеблется въ выборѣ между бѣдствіемъ и порокомъ. Какъ бы ни было колоссально бѣдствіе, оно съумѣетъ уменьшить размѣры его, даже посмѣяться надъ нимъ въ эпиграммѣ; оно никогда не чувствуетъ состраданія къ падшему гладіатору. Однимъ словомъ, общество съ самаго начала представляется Бальзаку чуждымъ всякой высшей религіозной идеи. Оно оставляетъ безъ помощи стариковъ, бѣдныхъ, больныхъ; оно покланяется успѣху, силѣ, деньгамъ, не терпитъ несчастія, если изъ него не можетъ извлечь выгоды для себя. Его девизъ -- "гибель слабымъ".
До Бальзака въ романѣ царило лишь одно чувство -- любовь. Но онъ своимъ геніальнымъ чутьемъ понялъ, что кумиръ современниковъ вовсе не любовь, а деньги, а потому и пружиною общественной дѣятельности въ его романахъ являются деньги, или вѣрнѣе недостатокъ денегъ, жажда денегъ. Такой пріемъ былъ новъ и смѣлъ. Въ романѣ, въ поэзіи, подробно высчитывать доходы и расходы дѣйствующихъ лицъ, вообще говорить о деньгахъ какъ о чемъ-то существенномъ -- это было дѣломъ неслыханнымъ, грубою прозою. Вѣдь всегда грубо -- говорить то, что всѣ думаютъ и что поэтому всѣ согласились скрывать или отрицать, а особенно въ произведеніяхъ такого искусства, которое часто выдавалось за искусство красиво лгать.
III.
Но Бальзакъ былъ еще молодъ и для его поэтической души, рано разочаровавшейся, была своя весна, -- онъ чувствовалъ влеченіе изобразить въ цѣломъ рядѣ романовъ любовь и женщину. Онъ разработалъ эту старую тему съ такою самобытностью, что она показалась совершенно новою, и разсказы, въ которыхъ онъ такъ удачно варьировалъ ее, составляютъ особую группу въ ряду его произведеній.
Въ женщинѣ онъ покланялся не красотѣ, и всего менѣе красотѣ пластической. Чрезъ искусство онъ вообще не получалъ живаго впечатлѣнія красоты. Уже этимъ однимъ онъ отличается отъ значительнаго кружка своихъ современниковъ. Большая часть романтическихъ поэтовъ и въ Германіи, и на Сѣверѣ, и во Франціи страстно любили искусство. Такому поэту-любителю искусства, какъ Готье (глава цѣлой школы), любовь къ искусству, напримѣръ, помѣшала изучить дѣйствительность. Онъ самъ разсказываетъ, какъ онъ разочаровался, когда ему въ первый разъ въ мастерской Ріуля пришлось рисовать съ живой женщины, хотя она была красива, очертанія изящны и правильны. "Я всегда предпочиталъ статую живой женщинѣ, а мраморъ -- тѣлу", признается онъ. Многознаменательныя слова! Представьте себѣ теперь Готье и Бальзака вмѣстѣ въ Луврскомъ античномъ музеѣ, въ той святая святыхъ, гдѣ Венера Милосская красуется въ своемъ лучезарномъ величіи. Поэту, любителю пластики, будетъ казаться, что изъ мрамора раздается прекрасный гимнъ греческаго искусства въ честь совершенства человѣческихъ формъ, и онъ забудетъ про Парижъ, слушая его. Напротивъ Бальзакъ забудетъ про статую, на которую онъ хочетъ смотрѣть, если онъ увидитъ парижанку, одѣтую по современной модѣ, остановившуюся передъ богиней въ длинной шали, спускающейся до низу безъ малѣйшей складки, въ кокетливой шляпкѣ, въ тонкихъ перчаткахъ, плотно охватывающихъ руку. Онъ съ перваго взгляда пойметъ всѣ тонкости ея туалета, -- для него въ этой области нѣтъ тайнъ.
Это -- первая особенность его: никакая миѳологія, никакія преданія давно минувшихъ временъ не отдѣляютъ его отъ современной женщины. Онъ не изучалъ ни одной статуи, не покланялся ни одной богинѣ, не признавалъ культа чистой красоты, но видѣлъ женщину такою, какою она была, въ платьѣ, шали, перчаткахъ и шляпкѣ, со всѣми ея пороками и добродѣтелями, чарами и увлеченіями, нервами и страстями, со всѣми слѣдствіями уклоненія отъ природы, съ печатью истощенія на болѣзненномъ лицѣ. Онъ любилъ ее такою, какъ она есть. Для ея изученія онъ не довольствуется мимолетнымъ наблюденіемъ: онъ проникаетъ и въ будуаръ ея, и въ спальню; онъ не довольствуется и тѣмъ, что изслѣдуетъ ея душевное состояніе, -- онъ допытывается физіологическихъ причинъ этого состоянія, изучаетъ женскія страданія, женскія болѣзни. Онъ ясно понимаетъ всякое невысказанное горе слабаго и терпѣливаго пола.