Переводъ И. Городецкаго.
I.
Когда вы войдете въ музей Торвальдсена въ Копенгагенѣ, то первымъ скульптурнымъ произведеніемъ, которое по правую руку бросится въ глаза, будетъ мраморный бюстъ красиваго молодого человѣка съ тонкими, благородными чертами лица, съ чудными кудрями, бюстъ лорда Байрона. Такой же бюстъ, но только гипсовый, вы увидите и въ залѣ No XII; бюстъ этотъ по смерти Байрона послужилъ моделью для его статуи, которую вамъ нетрудно будетъ отыскать въ залѣ No XIII. Если вы остановитесь передъ гипсовымъ бюстомъ, который внѣ всякаго сравненія отличается наибольшею выразительностью, то прежде всего вы будете поражены изяществомъ и осмысленностью его красоты, а затѣмъ жизнью, которая запечатлѣна въ немъ, и въ особенности тревожными думами, расположившимися на его челѣ, подобно тучамъ, вотъ-вотъ готовымъ разразиться страшною грозою, и, наконецъ, мощною, подавляющею силою взгляда. Чело это носитъ на себѣ печать непоколебимой энергіи.
Если подумать о разницѣ въ характерахъ Байрона и Торвальдсена и припомнить при этомъ, что послѣдній, по всему вѣроятію, во всю жизнь не прочелъ ни единой строки англійскаго поэта, и Байронъ представлялся Торвальдсену далеко не въ выгодномъ свѣтѣ, то нельзя не подивиться результату встрѣчи этихъ двухъ великихъ людей. Правда, бюстъ передаетъ слабо и недостаточно, но за то правдиво и прекрасно, одну изъ преобладающихъ чертъ байроновскаго характера, которая такъ далека была отъ торвальдсеновской: область, въ которой Торвальдсенъ былъ дѣйствительно великъ,-- идиллія; когда онъ изображаетъ въѣздъ Александра въ Вавилонъ, то пастухи, овцы, рыбакъ, дѣти и женщины, вся обстановка торжественной процессіи удаются ему несравненно лучше, нежели самъ герой; героическое не всегда по плечу Торвальдсену; но его дѣло и изображеніе проявленій мятежнаго духа въ той сложной, новѣйшей формѣ, которую назвали демонической. И все таки онъ прекрасно понялъ духъ Байрона. Своимъ бюстомъ онъ воздвигъ поэту памятникъ, который, правда, не пришелся по вкусу ни графинѣ Гвитчіоли (Guiccioli), ни Томасу Луру, тѣмъ не менѣе вполнѣ достоинъ и поэта, и художника. Знай послѣдній Байрона лично, произведеніе его, навѣрное, больше выиграло-бы и лучше передавало-бы тотъ открытый, пріятный характеръ, который такъ очаровывалъ всѣхъ, кто былъ знакомъ съ поэтомъ. Но этого-то и нѣтъ въ бюстѣ. Какъ-бы то ни было, датскому художнику вполнѣ удалось подъ мрачнымъ выраженіемъ, которое онъ придалъ бюсту, по его признанію, совершенно случайно, воспроизвести реальное, глубоко-своеобразное выраженіе скорби, тревоги, геніальной мысли, благородной и страшной силы.
Несомнѣнно, что это тотъ самый Байронъ, какимъ его знали по музею и съ которымъ выросло прежнее поколѣніе; но, не смотря на это, относительно бюста упорно держался анекдотъ о посѣщеніи поэтомъ мастерской Торвальдсена и восклицаніи его, что онъ хотѣлъ-бы казаться, менѣе несчастнымъ {Thiele: Thorwaldsen in Rom. Bd. I, 312.}, и всѣ невольно дивились, что такой великій человѣкъ но могъ быть вполнѣ естественнымъ. Такимъ образомъ, уже съ самаго начала мы стали къ Байрону въ неестественныя, ложныя отношенія. Въ подобныя странныя отношенія стало къ нему и новое поколѣніе въ теченіе послѣдняго пятидесятилѣтія, протекшаго со смерти поэта. Онъ слишкомъ далекъ отъ того, чтобы быть героемъ нашихъ дней. Все, что такъ интересовало въ немъ нашихъ дѣдушекъ и бабушекъ, и интересовало ихъ даже болѣе, чѣмъ его поэтическій геній, все это отвергнуто нынѣшнимъ поколѣніемъ. Нынѣшнее поколѣніе уже не интересуется ни легендами о немъ, ни многочисленными преданіями, которыя связаны съ исторіей его жизни и мѣшаютъ безпристрастно взглянуть на нее; для него поэтъ уже не театральный герой, галстукъ котораго служилъ моделью для всѣхъ франтовъ, не романическій горой, никогда не разстававшійся съ своими пистолетами, герой, любовныя похожденія котораго были не менѣе извѣстны, чѣмъ его произведенія, не тотъ, наконецъ, аристократъ, громкій титулъ котораго былъ такъ дорогъ ему, но увы! уже но производилъ импонирующаго дѣйствія на его демократическое потомство. Нашъ практическій положительный вѣкъ невысоко ставитъ человѣка, считавшаго за честь быть Байрономъ, въ житейскихъ же дѣлахъ бывшаго диллетантомъ. Для него было дѣломъ чести заниматься своимъ искусствомъ только въ качествѣ любителя и диллетанта. Въ предисловіи къ своимъ первымъ стихотвореніямъ, молодой поэтъ замѣчаетъ, что его положенія и стремленія становятся крайне неправдоподобными, и что онъ никогда болѣе но возьмется за перо. Въ апрѣлѣ 1814 года, находясь ужо на вершинѣ славы, которую создали ему его первыя поэтическія произведенія, онъ рѣшается болѣе не писать и написанное имъ раньше уничтожить. Спустя мѣсяцъ, онъ пишетъ "Лару", и когда Джефри замѣчаетъ, что характеръ героя обработанъ очень старательно, онъ (въ одномъ изъ писемъ 1822 года) говоритъ: "Что подразумѣваютъ рецензенты подъ выраженіемъ: "старательно обработанъ"? Лару писалъ я, раздѣваясь по возвращеніи съ карнаваловъ и маскарадовъ 1814 года, на которые я такъ любилъ ходить." Отсюда легко видѣть, что онъ особенно подчеркивалъ небрежность, своего творчества и отсутствіе плана -- неизбѣжное послѣдствіе этой небрежности: прежде всего, ему хотѣлось быть свѣтскимъ человѣкомъ и не поэтомъ по профессіи, а диллетантомъ въ поэзіи, чего не дозволялъ ему его геній. Стараясь всѣми силами казаться диллетантомъ въ своей области, гдѣ онъ никогда не могъ имъ быть, и не отдавая, къ великому нашему сожалѣнію, должнаго своему таланту, онъ, напротивъ, былъ чистѣйшимъ диллетантомъ на томъ поприщѣ, гдѣ ему этого отнюдь не хотѣлось, а именно -- въ политикѣ. Сколько ни выказывалъ онъ практическаго смысла, выступая на политическое поприще, политикою его, собственно говоря, руководила только жажда приключеній, безразлично: принималъ ли онъ участіе въ заговорѣ карбонаріевъ въ Равеннѣ, или стоялъ во главѣ суліотовъ въ Миссолунги. Такъ, едва порѣшивъ ѣхать въ Грецію, онъ, прежде всего, позаботился о томъ, чтобы заказать для себя и своихъ товарищей золоченые шлемы съ аристократическими девизами. Политикъ нашего времени -- это человѣкъ, который имѣетъ опредѣленный планъ дѣйствій, твердо придерживается его, годъ изъ году развиваетъ и, наконецъ, выполняетъ съ твердостью и энергіей поистинѣ геройскими, отнюдь но прибѣгая при этомъ къ какимъ-нибудь внѣшнимъ аттрибутамъ. Наконецъ, цѣлый рой байроновскихъ поклонниковъ и подражателей сталъ между нимъ и нами, и образъ великаго человѣка помрачился, и впечатлѣніе отъ него потускнѣло. Ему приписывали ихъ качества и ставили въ вину ихъ ошибки. Съ наступленіемъ въ литературѣ реакціи противъ тѣхъ, которые вполовину или совсѣмъ ложно понимали его, противъ людей, разбитыхъ жизнью, разочарованныхъ и интересничавшихъ, имя великаго поэта, вмѣстѣ съ именами его подражателей, звѣзда которыхъ уже угасла, было отодвинуто на задній планъ, хотя и заслуживало лучшей участи.
Джорджъ Гордонъ Байронъ родился 22 января 1788 года отъ страстной и несчастной матери, которая не задолго передъ тѣмъ разошлась съ своимъ грубымъ, безпутнымъ мужемъ, капитаномъ Байрономъ, долгое время служившимъ въ Америкѣ, гвардейскимъ офицеромъ; за свою безшабашную, разгульную жизнь въ молодости этотъ капитанъ былъ всюду извѣстенъ подъ именемъ "сумасброднаго Джэка Байрона". За увозъ жены маркиза Кармартена (Carmarthen) капитанъ былъ привлеченъ къ суду; дѣло кончилось разводомъ, и онъ женился на маркизѣ. Промотавъ состояніе жены, онъ обращался съ ною такъ грубо, что та вскорѣ умерла отъ горя. Затѣмъ, вмѣстѣ съ своей маленькой дочерью, онъ отправился въ Англію и, единственно изъ денежныхъ расчетовъ, женился на богатой шотландской наслѣдницѣ, миссъ Катаринѣ Гордонъ, впослѣдствіи матери того ребенка, слава котораго гремитъ теперь по всему миру. Почти тотчасъ-же послѣ женитьбы, капитанъ Байронъ началъ точно такъ-же распоряжаться состояніемъ своей второй жены, какъ первой, и черезъ годъ, отъ ея 24,000 фунтовъ стерлинговъ оставалось всего 3,000. Она покинула его во Франціи и родила въ Лондонѣ свое первое и единственное дитя. При рожденіи нога дитяти выла вывихнута или Повреждена.
Черезъ два года, мать съ ребенкомъ перебрались въ Шотландію, въ Эбординъ, куда повременамъ, отдыхая отъ своихъ кутежей, заглядывалъ и капитанъ Байронъ, въ надеждѣ выманить у жены послѣдніе гроши. Мистриссъ Байронъ зачастую принимала его очень радушно; посѣщенія становились все чаще и чаще; наконецъ, чтобы избѣгнуть преслѣдованій докучныхъ кредиторовъ, онъ вынужденъ былъ бѣжать во Францію, гдѣ вскорѣ и умеръ. Когда извѣстіе о его смерти дошло до жены, которая никогда но переставала его любить, она до того огорчилась, что рыданія ея огласили всю улицу. У обоихъ родителей Байрона мы встрѣчаемъ одну общую характерную черту, которая выразилась у нихъ только не въ одинаковой степени и формѣ,-- необыкновенную страстность, соединенную съ значительнымъ недостаткомъ самообладанія.
Обращаясь къ восходящимъ линіямъ, мы найдемъ у предковъ обоихъ семействъ одни и тѣ-же черты: у родственниковъ матери -- попытки самоубійства и отравленія, у родственниковъ отца -- геройскую храбрость и какую-то дикость въ образѣ жизни. Дѣдъ Байрона съ отцовской стороны, адмиралъ Джонъ Байронъ, извѣстный вездѣ подъ именемъ смѣлаго Байрона, "hardy Byron", принималъ участіе въ морской войнѣ съ испанцами и французами, плавалъ по Тихому океану съ цѣлью открытій, объѣхалъ вокругъ земного шара, испыталъ массу опасностей, приключеній и кораблекрушеній. Такъ какъ у него ни одно путешествіе не обходилось безъ страшныхъ бурь, то матросы дали ему кличку "foul-weather-Taek". Байронъ сравниваетъ свою судьбу съ судьбой этого родственника. У брата послѣдняго, дѣда Вилліама, характерныя родовыя черты тоже ясно выступаютъ наружу. Это былъ развращенный забіяка, убившій ни съ того, ни съ сего, на дуэли безъ секундантовъ, своего сосѣда Чэворта (Chaworth.) Только благодаря своему англійскому пэрству, удалось ему избѣгнуть должной кары за намѣренное убійство; онъ поселился теперь въ своемъ Ньюсгедскомъ аббатствѣ и жилъ тамъ, избѣгаемый всѣми, какъ прокаженный. Домашніе ненавидѣли его; супруга покинула; суевѣрные деревенскіе жители разсказывали самыя отвратительныя исторіи о совершенныхъ имъ будто-бы убійствахъ.
Безпокойная кровь текла въ жилахъ поэта, но кровь эта за то была старинною, аристократическою кровью. Съ материнской стороны онъ находился въ родствѣ съ Стюартами и могъ довести свой родъ до короля Іакова II. Съ отцовской стороны происходилъ онъ (все-же единственный незаконный сынъ въ родовомъ деревѣ -- обстоятельство, о которомъ самъ Байронъ никогда не упоминаетъ) отъ древняго норманнскаго дворянскаго рода, одинъ изъ предковъ котораго, извѣстный Радульфъ де-Бурунъ, принималъ участіе въ завоеваніи Англіи норманнами. Такъ какъ упомянутый дѣдушка лишился своего единственнаго сына, а затѣмъ, въ 1794 году, и своего единственнаго внука, то представлялась возможность, что его ньюстедское имѣніе, а вмѣстѣ съ нимъ и пэрскія права и титулъ, должны будутъ перейти къ ребенку, котораго онъ въ глаза но видалъ и котораго обыкновенно называлъ "мальчикомъ, живущимъ въ Эбердинѣ".
Хромой малютка росъ, такимъ образомъ, съ блестящею перспективою впереди. Гордъ и упрямъ былъ онъ отъ природы. Когда его еще совсѣмъ миленькаго побранили за то, что онъ запачкалъ свое новое платье, онъ, не говоря ни слова, блѣдный, какъ смерть, вцѣпился себѣ въ грудь обѣими руками и въ припадкѣ ярости (впослѣдствіи нерѣдкомъ) разорвалъ на себѣ платье сверху до ниву. Воспитаніе, данное ему матерью, носило такой характеръ, что она то осыпала ребенка всевозможной бранью, то расточала всевозможныя ласки, то обвиняла его въ несправедливостяхъ, которыя причинялъ ей отецъ, то попрекала уродствомъ. Она больше всѣхъ виновата въ томъ, (что это уродство съ самыхъ юныхъ лѣтъ набросило мрачную тѣнь на душу ребенка. Не разъ мать въ глаза называла его уродомъ. Отъ ортопедическихъ машинъ и бинтованій дѣло нисколько не улучшалось; нога болѣла, и мальчику нужно было много усилій, чтобы скрыть боль и хромоту. Подчасъ онъ рѣшительно не выносилъ ни малѣйшихъ намековъ на свой недостатокъ, подчасъ же съ горькимъ юморомъ самъ подсмѣивался надъ своей "косой лапой".