Такъ какъ не предвидѣлось ни откуда никакой защиты, то онъ, не смотря на всю свою гордость, долженъ былъ покориться силѣ обстоятельствъ и оставить поле битвы. Онъ чувствовалъ, по его выраженію, "что онъ по годится для Англіи, если клевета, публично распространяемая, имѣетъ свои причины; если-же она лишена основанія, то Англія не годится для него". 25 апрѣля 1816 года Байронъ сѣлъ на корабль, чтобы никогда болѣе не возвращаться назадъ.-- Съ этихъ поръ, начинается истинное величіе Байрона. Впервые вызвала его къ духовной дѣятельности эдинбургская критика, а этимъ ударомъ онъ былъ посвященъ въ рыцари. Нельзя даже дѣлать никакого сравненія между тѣмъ, что онъ написалъ до этого перелома, и тѣмъ, что написалъ послѣ него; въ этомъ онъ и самъ признавался не разъ. Несчастіе, постигшее его, было ниспослано геніемъ исторіи, чтобы вырвать его изъ опьяняющаго обоготворенія и окончательно устранить отъ всякихъ сношеній съ усыпляющимъ обществомъ и духомъ этого общества, противъ которыхъ онъ болѣе, чѣмъ кто-либо другой, вооружилъ страшнѣйшую оппозицію.
III.
Когда Байрону пришлось во второй разъ сдѣлаться безпріютнымъ и одинокимъ скитальцемъ, онъ снова принялся за путевую поэму своей юности и прибавилъ къ "Чайльдъ Гарольду" третью и четвертую пѣсни. Онъ снова исполнился настроеніями своей юности; но какую полноту пріобрѣли они въ этотъ промежутокъ! Аккордъ, раздавшійся въ первый разъ въ"Чайльдъ Гарольдѣ", превратился теперь въ тройственное созвучіе одиночества, меланхоліи и стремленія къ свободѣ. Каждый изъ его звуковъ, взятый въ отдѣльности, сдѣлался теперь несравненно чище и благозвучнѣе, чѣмъ онъ былъ въ прежнее время.
Вся первая половина произведенія проникнута чувствомъ одиночества, обусловливающимъ любовь къ природѣ; уже здѣсь во второй пѣснѣ (строфы 25 и 26) говорится: "Сидѣть на скалахъ, мечтать надъ волнами, бродить по дремучимъ лѣсамъ, спускаться къ пропастямъ, сидѣть, склонясь надъ водопадомъ,-- не есть одиночество, но внутреннее общеніе съ природой; напротивъ, лишь тотъ, по праву, можетъ называться одинокимъ, кто животъ въ шумномъ вихрѣ свѣта, ни кого не любя и самъ не любимый никѣмъ". Но эти грустныя чувства были или навѣяны ему воспоминаніями о чудно проведенномъ дѣтствѣ въ горахъ Шотландіи, или вызваны видомъ жилища пустынниковъ на Аѳонской горѣ. Существовала также у Вордсворта, на ряду съ чувствомъ одиночества, любовь къ природѣ, любовь, которая покоилась на отвращеніи къ незнакомому и чужому міру людей. Разница между чувствомъ Вордсворта и Байрона заключалась въ томъ, что Вордсвортъ къ впечатлѣніямъ природы относился какъ-то вяло и мѣшковато, какъ сельское дитя или какъ пейзажистъ, тогда какъ Байронъ относился къ нимъ съ томительною и нервною любовью городскаго жителя, и еще въ томъ, что Вордсвортъ искалъ природы обыкновенно въ спокойномъ состояніи, а Байронъ лучше всего любилъ ее созерцать разгнѣванною (пѣснь II, стр. 37). Во второй половинѣ поэмы чувство одиночества совсѣмъ иного характера. Очень большая разница между влеченіемъ къ уединенному общенію съ природой, испытываемымъ Гарольдомъ въ его юности, и тѣмъ влеченіемъ, которое онъ ощущаетъ къ зрѣлости, какъ человѣкъ, узнавшій людей и жизнь. Но ненависть къ людямъ, по отвращеніе къ нимъ, какъ результатъ пресыщенія, заставляетъ теперь поэта полюбить нѣмую природу. Все свѣтское общество, играющее главную роль въ столицѣ, которое постороннему взгляду казалось такимъ гуманнымъ, предупредительнымъ, справедливо думающимъ и рыцарски чувствующимъ, все оно обратило къ нему свою грубую сторону, и эта оборотная сторона весьма поучительна, но отнюдь не красива. Онъ испыталъ, какого рода дружбу оказываютъ тому, кто упалъ въ мнѣніи общества, и узналъ, что единственный факторъ, на котораго можетъ съ увѣренностью въ успѣхѣ разсчитывать всякій, желающій осуществить свои планы въ будущемъ, есть эгоизмъ и вытекающія изъ него послѣдствія. Такимъ образомъ, онъ во второй разъ остался наединѣ съ самимъ собою, и поэзія, которой онъ теперь отдался, писалась имъ не для общественныхъ натуръ. Но тотъ, кто хотя бы на короткое время повернулся спиною ш. людямъ, кому было знакомо стремленіе навсегда покинуть свою родину или уѣхать на время изъ своего отечества, чтобы на время не видать знакомыхъ ему лицъ и отдохнуть душою подъ чужимъ небомъ и на чужой землѣ, кто при одномъ лишь приближеніи человѣческаго существа терялъ расположеніе духа и сразу омрачался,-- въ душѣ того не могутъ не откликнуться лирическія пѣсни. Чайльдъ Гарольдъ одинъ. Онъ понялъ, что совсѣмъ неспособенъ идти нога въ ногу съ другими людьми, что онъ не въ состояніи свои мысли подчинять господству постороннихъ мыслей или умовъ, противъ которыхъ возстаетъ его собственный умъ, или допустить какое-нибудь насиліе надъ своей душой. Гдѣ высятся горы, тамъ онъ чувствуетъ себя посреди друзей; гдѣ бушуетъ море, тамъ его родина. Поэма, которую природа создаетъ солнечными лучами на зеркальной поверхности водъ, для него милѣе, чѣмъ книга на языкѣ его родной страны. Среди людей ему такъ-же тяжело, какъ тяжело вольному соколу, которому обрѣзали крылья. Но хотя онъ и бѣжитъ свѣта, по все-таки не ненавидитъ его; не изъ негодованія и не изъ гордости душа его углубляется въ свой собственный источникъ; она боится излиться въ толпѣ людей, гдѣ одинъ мигъ можетъ разрушить все наше счастье, такъ что "вся кровь наша превратится въ слезы". Развѣ не лучше, спрашиваетъ онъ, быть одному и составлять какъ-бы часть окружающаго міра, въ то время, какъ взоры твои услаждаются видомъ высокихъ горъ, тогда какъ городской шумъ для тебя хуже пытки, и въ то время, какъ горы, небо и море составляютъ часть твоей души, какъ ты ихъ душу, и когда любовь къ нимъ составляетъ для тебя величайшее счастье? Но въ этомъ одиночествѣ душа его находитъ безконечную жизнь, ту истину, съ которой онъ могъ стать выше личнаго сознанья. Гарольду свѣтъ чужой, и онъ чуждъ свѣту. Онъ гордится тѣмъ, что никогда не льстилъ его похотямъ, никогда не преклонялся предъ его кумирами, никогда не вынуждалъ себя улыбаться тому, что считалъ безчестнымъ, и никогда но былъ эхомъ тѣхъ мнѣній, которыя выкрикивались толпой. Онъ былъ среди нихъ, по былъ для нихъ постороннимъ. Теперь онъ хочетъ открытымъ врагомъ разстаться со спѣтомъ, котораго онъ не любилъ и который за эту нелюбовь заплатилъ ему съ большими процентами. Онъ полагаетъ, говорить онъ, и этому научился онъ изъ собственнаго опыта, что существуютъ на цѣломъ свѣтѣ и такія слова, которыя равнозначущи славнымъ дѣламъ, что существуетъ надежда, которая но обманываетъ, истинное состраданіе и двое-трое искреннихъ людей {Чайльдъ Гарольдъ, пѣснь III, строфы: 69, 70, 72, 75, 90, 113 и 111.}.
Такимъ образомъ, чувство одиночества переходитъ въ чувство меланхоліи. И эта струна была затронута въ первыхъ двухъ пѣсняхъ, по тамъ меланхолія была чисто юношескимъ недовольствомъ. Растраченная безъ пользы молодость лежала позади Чайльдъ Гарольда, и онъ, подобно флениттномі/ мелапхолику Гамлету, между могильщиками, стоялъ у могилы Ахиллеса и взвѣшивалъ, съ черепомъ въ рукахъ, цѣну жизни и бренной славы, между тѣмъ какъ онъ, еще не испытавшій прелести славы, теперь ни къ чему такъ страстно не стремился, какъ къ славѣ, къ этой, для виду-то и выдуманной философіей, презираемой, ничтожной славѣ. Теперь онъ ею насладился и узналъ, какая она малопитательная пища. Сердце его походитъ теперь на разбитое въ куски зеркало, которое одинъ и тотъ же образъ отражаетъ въ тысячѣ видахъ, и этотъ образъ тѣмъ труднѣе забывается, чѣмъ на большее количество кусковъ разбито зеркало. Съ страшно надломленными силами, онъ ищетъ въ природѣ того, что своимъ контрастомъ могло-бы хоть нѣсколько унять его муку,-- одъ ищетъ открытый свободный океанъ, сѣдою гривою котораго онъ забавлялся еще въ дѣтствѣ, и который знаетъ его, какъ конь своего всадника и господина; онъ любитъ море, потому что оно одно не знаетъ разрушенія, одно не покрыто морщинами старости и одно имѣетъ тотъ-же видъ, какой имѣло въ утро временъ. Но все въ природѣ напоминаетъ ему о мукѣ и борьбѣ. Отдаленный громъ, какъ грозный колокольный звонъ, будитъ въ немъ все, что въ немъ уже успокоилось. Даже маленькое озеро Неми не производитъ на него мирнаго, кроткаго впечатлѣнія: оно кажется ему "спокойнымъ, какъ затаенная ненависть" (пѣснь IV, стр. 173), Его меланхолія чисто холерическаго свойства. Если-бы онъ могъ всю свою страсть, выразить однимъ словомъ, и это слово было-бы такъ-же разрушительно и страшно, какъ молнія, онъ и тогда-бы не задумался сказать его. Все лучше покоя! Вой. его лозунгъ: покой -- адъ дли сильныхъ душъ. Душевный пылъ, разъ загорѣвшись, никогда не потухнетъ, но все растетъ и растетъ и, наконецъ, принимаетъ исполинскіе размѣры. Это -- лихорадка, не понятная для того, кого она охватываетъ. "Та лихорадка", говоритъ онъ, "возрождаетъ
Безумцевъ, бардовъ, королей;
Она на битвы призываетъ
Вокругъ разбитыхъ алтарей;
Она творитъ людей движенья,
Въ которыхъ кровь живѣй бѣжитъ;