И люда многіе года
Дрожали строгаго суда
Свободной мысли, чрезвычайно
Страшились, крояся во мглѣ,
"Пугаясь свѣта на землѣ *).
*) Пеp. Д. Минаева.
"Чтобы достойнымъ образомъ воспѣть лицемѣріе, говоритъ Байронъ въ "Донъ Жуанѣ" (пѣснь X, строфа 34), потребовалось бы сорокъ англійскихъ проповѣдниковъ". Да и дѣйствительно, иначе-то и не могло быть въ то время, которое представляетъ такъ много аналогій съ эпохой, характеризующей разложеніе античнаго міровозрѣнія,-- въ то время, когда старое теологическое воззрѣніе на міръ и на жизнь, подрытое и подорванное на всѣхъ пунктахъ наукою, будучи не въ силахъ опереться на свою собственную внутреннюю мощь, принуждено было прицѣпиться къ условной морали высшаго общества, чтобы имѣть подъ собою хоть какую-нибудь опору, и когда клерикальный авторитетъ и мѣщанскій консерватизмъ походили на двухъ хромыхъ, которые поддерживали другъ друга. Если бросить взглядъ на психологическое состояніе Европы въ началѣ этого столѣтія, то покажется, что все это лицемѣріе, зародившееся впервые между французскими эмигрантами, исподоволь развивавшееся у нѣмецкихъ романтиковъ и достигшее своего высшаго напряженія во время реакціи во Франціи, какъ-бы сразу обрушилось на одного человѣка.
Благородный Маколей говоритъ но этому поводу: "Я не знаю болѣе смѣшного зрѣлища, какъ британская публика, когда она находится въ одномъ изъ своихъ моральныхъ припадковъ. Обыкновенно обольщенія, разводы, семейныя передряги идутъ себѣ своимъ путемъ, не возбуждая къ себѣ особеннаго вниманія. Обыкновенно мы поговоримъ о скандалѣ, на другой день прочтемъ о немъ въ газетахъ, а потомъ и совсѣмъ забудемъ. Но разъ въ шесть или семь лѣтъ добродѣтель наша становится на военную ногу. Мы не можемъ переносить, чтобы предписанія религіи и нравственности попирались такъ дерзко и безнаказанно. Мы должны устроить больверкъ противъ порока. Мы должны показать, что англійскій народъ умѣетъ цѣнить священныя узы семьи. Вслѣдствіе этого, тотъ или этотъ несчастный, который ничуть но безнравственнѣе сотни другихъ, къ мнѣніямъ которыхъ относятся съ большой осмотрительностью, является за всѣхъ козломъ отпущенія. Если у него есть дѣти, у него ихъ отнимаютъ; если у него положеніе въ обществѣ -- его лишаютъ этого положенія; высшіе классы не кланяются ему, а низшіе шикаютъ и свистятъ. Онъ является тѣмъ "бѣднымъ Макаромъ, на котораго всѣ шишки валятся", т. е., наказывая его, общество наказываетъ одновременно и всѣхъ преступниковъ его пошиба. Мы думаемъ тогда не безъ внутренняго удовольствія о нашей строгости и съ гордостью сравниваемъ высокую степень нравственности, на которой стоитъ Англія, съ парижскою вѣтренностью. Наконецъ, нашъ благородный гнѣвъ удовлетворенъ. Жертва наша разрушена или лежитъ мертвая и добродѣтель наша снова засыпаетъ на цѣлыя семь лѣтъ".
Чѣмъ сложнѣе были причины паденія Байрона, тѣмъ проще было употреблено средство, единственно дѣйствительное во всѣхъ подобныхъ случаяхъ: печать. Уже по случаю его стиховъ къ принцессѣ Шарлоттѣ многіе журналы осыпали его самою пошлою клеветою, а нѣкоторые изъ нихъ завели даже особую рубрику спеціально для грязныхъ нападокъ противъ великаго поэта. Теперь нападки на его частную жизнь получили полный просторъ для своей дѣятельности въ силу анонимности, которая, вопреки всей своей неестественности и непригодности, неизбѣжныхъ послѣдствій своихъ, господствовала въ англійской прессѣ. Значеніе анонимности -- только то, что всякій, жалчайшій бумагомарака, который едва умѣетъ держать перо, распространяя имъ ложь, будетъ имѣть возможность приложить къ своимъ губамъ моральную трубу общественнаго мнѣнія и трубить въ нее на тысячу ладовъ, голосомъ оскорбленной добродѣтели. И дѣло не ограничивается только тѣмъ, что является на свѣтъ божій какой-нибудь одинъ анонимъ, нѣтъ,-- онъ, при своей анонимности, можетъ сфабриковать еще сотни другихъ анонимовъ, подъ всевозможными подписями и на массѣ разнообразнѣйшихъ листковъ; и если одного пачкуна было-бы достаточно, чтобы снабдить всю прессу подлѣйшими инсинуаціями на одного человѣка, который сдѣлался бѣльмомъ въ глазахъ общественнаго мнѣнія, то какимъ-то градомъ должны были обрушиться нападки на Байрона, если число враговъ его было легіонъ! Онъ вспоминалъ впослѣдствіи о ругательныхъ словахъ, съ которыми обрушивалась на него пресса. Его называли: Нерономъ, Апиціемъ, Калигулой, Геліогабаломъ и Генрихомъ VIII, т. о. его обвиняли въ всевозможнѣйшей жестокости, въ сумасбродной свирѣпости, въ звѣрской и неестественной разнузданности -- словомъ, его описывали всѣми красками, какія только имѣются на палитрѣ пошляковъ. Но изъ всѣхъ обвиненій самое ужасное было то, которое успѣло уже проникнуть въ печать и положило позорное клеймо на существо, которое ему было дороже всѣхъ,-- обвиненіе въ томъ, что онъ живетъ въ преступной связи съ своей сестрой. И при этомъ -- никакой возможности отвѣчать на всѣ эти нападки!
Сплетни переходили изъ устъ въ уста. Когда актриса Мардэйнъ, вскорѣ послѣ размолвки Байрона, вступила на сцену Дрюрилэнскаго театра, то была освистана, на основаніи ни на чемъ неоснованныхъ слуховъ, будто эта дама, съ которой Байронъ говорилъ всего-то какихъ-нибудь три-четыре раза, находилась съ нимъ въ интимныхъ отношеніяхъ. Дошло до того, что онъ не смѣлъ выходить на улицу. На улицѣ, когда онъ направлялся въ парламентъ, его игнорировали рѣшительно всѣ, а образованная чернь даже оскорбляла.