Черезъ мѣсяцъ послѣ рожденія ребенка, лэди Байронъ, по взаимному согласію, покинула безпокойное и непріятное жилище мужа, чтобы провести нѣсколько времени у своихъ родителей; но лишь только она успѣла тамъ водвориться, какъ Байрона извѣстилъ ея отецъ, что она къ нему болѣе назадъ не вернется. Не смотря на это, она написала ему письмо (теперь оно уже въ печати), которое начиналось словами: "Dear Huck" ("Милая цыпочка!") и заканчивалось не менѣе нѣжными кличками. Легко понять, какъ поразило Байрона это извѣстіе... Онъ отвѣчалъ ея отцу, что въ этомъ дѣлѣ онъ, само собою разумѣется, отцовскаго авторитета не признаетъ, а ждетъ объясненія самой жены, которое и но замедлило сейчасъ-же явиться. Въ 18307 году, лэди Байронъ открыто заявила своему мужу, что она написала ему нѣжное письмо только потому, что считала его за человѣка, страдающаго какою-нибудь душевною болѣзнью, и что она никогда-бы не покинула его, если-бы подтвердилось ея предположеніе; въ противномъ-же случаѣ, она не можетъ съ нимъ жить ни при какихъ условіяхъ.

Въ одномъ отрывкѣ изъ романа, писаннаго Байрономъ въ 1817 году, находимъ слѣдующія строки, относящіяся къ этой эпохѣ: "Нѣсколько дней спустя, она отправилась съ своимъ сыномъ въ Аррагонію на побывку къ своимъ родителямъ. Я не сопровождалъ ея, такъ какъ раньше былъ въ Аррагоніи. Съ дороги я получилъ отъ донны Іозефы очень нѣжное письмо, извѣщавшее меня о здоровья ея и моего сына. Но ея прибытіи въ замокъ, она написала мнѣ еще болѣе нѣжное письмо, въ которомъ въ очень нѣжныхъ и достаточно кокетливыхъ выраженіяхъ просила меня пріѣхать поскорѣе къ ней. Я только было собрался покинуть Севилью, какъ вдругъ получаю, на этотъ разъ отъ отца, письмо, въ которомъ онъ въ самыхъ вѣжливыхъ выраженіяхъ уговариваетъ меня порвать мои брачныя связи съ его дочерью. Я отвѣчалъ также вѣжливо, что ничего подобнаго мнѣ и въ голову не приходило. Тогда пришло четвертое письмо, въ которомъ донна Іозефа сообщала мнѣ, что письмо ея отца было написано но ея настоятельному желанію... Тогда въ ближайшемъ письмѣ я спросилъ ее о причинахъ. Она отвѣчала приблизительно такъ: "Причины тутъ ничего не могутъ подѣлать, хотя и нѣтъ особенной необходимости объяснять ихъ"... Но надо согласиться, что она превосходная и оскорбленная жена. Тогда я спросилъ, зачѣмъ-же она мнѣ написала передъ этимъ два нѣжныхъ письма, въ которыхъ уговаривала меня пріѣхать въ Аррагонію. Она отвѣчала, что это случилось потому, что она считала меня безумнымъ, и если-бы только мнѣ пришлось отправиться въ дорогу, то я прибылъ-бы безъ всякихъ затрудненій въ замокъ моего тестя и нашелъ-бы тамъ нѣжнѣйшую изъ всѣхъ супругъ и... узкую горячечную рубашку".

Лишь только супруга оставила Байрона, какъ онъ, по приговору свѣта, сразу превратился въ другого человѣка. Какъ нѣкогда, на другой день послѣ появленія "Чайльдъ Гарольда", онъ проснулся знаменитостью, такъ теперь онъ проснулся человѣкомъ обезславленнымъ и отвергнутымъ?

Какъ все это случилось? Причины всѣ были на-лицо. Норвая причина была зависть, но та зависть боговъ, на которую древніе смотрѣли, какъ на источникъ гибели великихъ людей,-- но грязная, низкая людская зависть, Онъ былъ такъ высокъ и такъ великъ, что при всѣхъ своихъ ошибкахъ никогда не могъ унизиться до уровня мѣщанской почтительности; полагаясь на свой геній и на свое счастіе, онъ не стремился пріобрѣтать себѣ друзей-покровителей и равнодушно относился ко всѣмъ врагамъ, которые становились ему поперекъ дороги. Пересчитать число всѣхъ этихъ враговъ ужо теперь не было никакой возможности. Прежде всего и болѣе всего ему завидовали его коллеги, а изъ всѣхъ родовъ зависти литературная зависть самая ядовитая. Онъ осмѣялъ ихъ и навѣки заклеймилъ именемъ писакъ, однихъ изъ нихъ лишилъ громкаго имени, а другихъ даже возможности пріобрѣсти себѣ хоть въ будущемъ какое-нибудь имя, такъ зачѣмъ-же теперь они будутъ боготворить и удивляться ему, и завивать себѣ кудри для вѣнка, который имъ но достался? Какая радость для нихъ стащить его теперь съ золотого пьедестала знаменитости, и запачкать тою грязью, въ которой они сами купаются!

Въ религіозномъ и политически-ортодоксальномъ обществѣ онъ долгое время былъ предметомъ подозрительныхъ взоровъ и тайной ненависти. Немногія строфы "Чайльдъ-Гарольда", гдѣ Байронъ въ весьма осторожныхъ выраженіяхъ позволяетъ себѣ высказать сомнѣніе въ нѣкоторыхъ преданіяхъ, были приняты за дерзкую ересь, и противъ него была написана цѣлая книга: "Анти-Байронъ". Его четыре строчки, обращенныя къ принцессѣ Шарлоттѣ съ надписью: "Плачущей принцессѣ", напечатанныя вмѣстѣ съ "Корсаромъ" и доставившія принцессѣ утѣшеніе въ печальную годину политическихъ передрягъ регентства принца, до послѣдней степени раздражили противъ него всю могучую торійскую партію. До сихъ поръ, онъ былъ хранимъ своимъ "prestige' емъ", какъ-бы какимъ невидимымъ панциремъ; но теперь, благодаря бреши, которая открылась въ его жизни, общественное мнѣніе сразу какимъ-то чудомъ возстало противъ него.

Само собою разумѣется, ладя Байронъ и ея родня шили душа въ душу съ этимъ обществомъ, и имъ не трудно было заклеймить именемъ чудовища того, кто покинулъ такую примѣрную супругу. Дошли сплетни, была высижена клевета, которая приняла опредѣленный обликъ, получила ноги и крылья и отправилась гулять по бѣлу свѣту, все увеличиваясь и увеличиваясь во время полета. Ея голосъ, какъ говорится въ знаменитой аріи Базиліо, изъ шопота превратился въ свистъ, а изъ свиста въ оглушительное завываніе, подобное завыванію бури въ горахъ.

Зависть противъ Байрона поступила на службу къ лицемѣрію и работала подъ покровительствомъ послѣдняго. Цивилизованное лицемѣріе первой четверти XIX столѣтія, въ эту эпоху религіозной реакціи, было общественною силою, авторитетъ которой только въ выборѣ своихъ средствъ, а отнюдь не въ своемъ кругѣ дѣйствій и не въ активной силѣ уступалъ авторитету, которымъ былъ облеченъ инквизиціонный трибуналъ. Происходило то, о чемъ Байронъ говоритъ въ "Чайльдъ Гарольдѣ" (пѣснь IV, строфа 93):

Могущества земного страсти

Нерѣдко гонитъ кисъ ко тьму.

Добро к зло дли иксъ случайно,