Эта жизнь, полная пустыхъ наслажденій, была торжествомъ для его тщеславія, но для Байрона она была все-таки лучше покоя, потому что покой, какъ выражается онъ въ "Чайльдъ Гарольдѣ", это -- адъ для сильныхъ душъ. Не играло ли тутъ какую-нибудь роль его сердце? Не думаю. Любовныя интриги, занимавшія въ этомъ году Байрона и получившія нѣкоторое значеніе въ его позднѣйшей судьбѣ, были," какъ намъ показываютъ его письма того времени, водоворотомъ въ водоворотѣ и, интересныя сами по себѣ, онѣ оставляли въ совершенномъ покоѣ его сердце. Лэди Каролина Лэмбъ, молодая женщина изъ высшаго аристократическаго круга, впослѣдствіи супруга извѣстнаго государственнаго человѣка, лорда Мельборна, давно имѣла весьма страстное желаніе познакомиться съ поэтомъ "Чайльдъ Гарольда". Это была взбалмошная, мечтательная, безпокойная натура, не выносившая никакихъ принужденій и слѣдовавшая, безъ всякихъ разсужденій, своимъ первымъ влеченіямъ; въ этомъ отношеніи, она была въ нѣкоторомъ духовномъ родствѣ съ поэтомъ, который былъ на три года моложе ея. Она была стройная и красивая блондинка съ весьма пріятнымъ голосомъ. Все ея существо, не смотря на аффектацію и эксцентричность, обладало довольно сильною притягательною силой. Она играла въ жизни Байрона точно такую-же роль, какъ г-жа Кальбъ въ жизни Шиллера. Ея отношенія къ поэту настолько обратили на себя вниманіе общества, что мать молодой дамы не могла быть спокойна, пока они но прекратились съ отъѣздомъ послѣдней въ Ирландію. Тогда Байронъ написалъ лэди Лэмбъ прощальное письмо, съ котораго она впослѣдствіи дала копію лэди Морганъ, письмо, которое крайне типично для слога Байрона въ ранній періодъ его поэтической дѣятельности, по въ которомъ врядъ ли психологъ отыщетъ какіе-нибудь слѣды языка любви. Оно очень походитъ на пародію гамлетовской записки къ Офеліи: "Если слезы, которыя ты видѣла и на которыя, какъ тебѣ извѣстно, я не особенно щедръ; если душевное волненіе, съ какимъ я прощался съ тобою,-- душевное волненіе, котораго ты не могла не замѣтить въ продолженіе всего этого потрясающаго нервы событія, хотя оно вполнѣ ясно обнаружилось только, когда наступила послѣдняя минута разлуки; если все, что я говорилъ и дѣлалъ, и все, что готовъ еще сказать и сдѣлать, если все это не достаточно доказало тебѣ, каковы мои дѣйствительныя чувства къ тебѣ, моя дорогая, и какими они останутся на все будущее время, то у меня нѣтъ болѣе никакихъ другихъ доказательствъ... Естьли что-нибудь такого на землѣ или на небѣ, что могло-бы меня такъ осчастливить, какъ твое согласіе на бракъ со мною? Ты вѣдь знаешь, что я съ радостью отдалъ-бы всѣ сокровища и по ту, и по сю сторону могилы, и если я еще не разъ повторю тебѣ все это, ужели и тогда я буду нспопятенъ? Для меня нисколько не важно, узнаетъ-ли кто это и какое онъ сдѣлаетъ изъ этого употребленіе; слова эти относятся къ тебѣ и къ тебѣ только одной. Я былъ твоимъ и остался имъ до сихъ поръ, никѣмъ и ничѣмъ не связанный, чтобы тебѣ угождать, почитать и любить тебя и вмѣстѣ съ тобою бѣжать, когда, куда и какъ бы ты ни захотѣла или приказала"^ Поэтому никто ни мало не удивился, когда черезъ нѣсколько мѣсяцевъ сдѣлалось извѣстно, что онъ порвалъ съ ней всякія связи. Его любовь была лишь рефлективною любовью, которая подобно зеркалу подражаетъ всѣмъ колебаніямъ пламени, но не въ силахъ произвести огонь. На одномъ балу, нѣсколько времени спустя, лэди Лэмбъ случайно встрѣтилась съ Байрономъ. Эта встрѣча такъ сильно на нее подѣйствовала, что она въ отчаяніи схватила первое попавшееся подъ руку острое орудіе,-- одни говорятъ ножницы, другіе (Galt) разбитый стаканъ отъ желе, и поранила себѣ горло. Послѣ этой неудавшейся попытки самоубійства, она (по увѣренію графини Гвиччіоли Guiccioli) сначала обратилась съ просьбою къ молодому лорду вызвать Байрона на дуэль и убить его, "дѣлая ему за это невѣроятнѣйшія обѣщанія", но вскорѣ сама явилась къ Байрону "отнюдь только не затѣмъ, чтобы перерѣзать себѣ или ему горло". Записка, которую она ему оставила у него на столѣ, не заставъ его дома, послужила поводомъ для эпиграммы Байрона "Remember theel", помѣщенной въ его сочиненіяхъ. Пылая мщеніемъ, лэди Лэмбъ взялась теперь за перо и написала романъ "'Глепарвонъ", который появился въ самое неблагопріятное для Байрона время, именно вскорѣ послѣ его размолвки съ женой, и произвелъ большое впечатлѣніе въ умахъ его противниковъ, Романъ имѣлъ въ эпиграфѣ слова изъ "Корсара":
Вѣкамъ же передалъ до поздняго конца
Онъ имя лишь одно корсара-удальца,
Въ душѣ чьей, что къ себѣ такъ много зла вмѣщала,
Одна святая страсть царила и сіяла.
Романъ этотъ рисуетъ Байрона демономъ притворства и злобы, надѣленнымъ всѣми недостатками своихъ героевъ. При всемъ томъ она, бытъ можетъ, въ свое оправданіе, не обошлась и безъ того, чтобы не сообщить его образу нѣкоторыя симпатичныя черты характера. Въ одномъ мѣстѣ говорится: "Будь его характеръ такого рода, что онъ позволялъ-бы себѣ что-нибудь, что могло-бы имѣть видъ вольности или фамиліарности, которыя такъ часто позволяютъ себѣ мужчины, то она, можетъ быть, боялась-бы или остерегалась его. Да и чего-же ей было бѣжать? Конечно, ужъ но пошлой лести или вѣтренныхъ и легкомысленныхъ клятвъ, къ которымъ скоро привыкаютъ всѣ женщины, но вниманія, отзывавшагося на ея малѣйшія прихоти, топкаго и въ то-же время не лишеннаго лести уваженія, пріятности, нѣжности, которыя такъ-же обманчивы, какъ и рѣдки. И все это соединялось съ могучей фантазіей, съ умомъ и остроуміемъ, какими не обладалъ въ его время ни единый смертный". Впослѣдствіи, во время пребыванія Байрона въ Венеціи, "Гленарвонъ" былъ переведенъ на итальянскій языкъ, и когда цензоръ обратился къ нему съ запросомъ, не имѣетъ ли онъ чего-нибудь противъ появленія книги, которую, въ тикомъ случаѣ, можно но пропустить, Байронъ, вмѣсто всякаго отвѣта, издалъ ее на свой счетъ. Мы встрѣчаемъ лэди Лэмбъ еще одинъ разъ, и при странныхъ обстоятельствахъ, въ исторіи Байрона. Когда его трупъ былъ привезенъ изъ Греціи въ Англію и когда похоронная процессія медленнымъ шагомъ двигалась изъ Лондона въ Ньюстедъ, по дорогѣ встрѣтили ее, сидя верхомъ на лошадяхъ, мужчина и дама. Дама пожелала узнать, чьи это похороны, и когда ей назвали имя покойника, она безъ чувствъ упала съ лошади. Эта дама была авторъ романа "Гленарвонъ".
Легкомысленная и безшабашная лондонская жизнь Байрона завершилась весьма роковымъ для него событіемъ -- женитьбою. Особеннаго уваженія къ женщинѣ Байронъ не питалъ но всю свою жизнь; по женщина, не смотря на его своеобразную любовь, была для него преданнымъ, самоотверженнымъ существомъ, которое онъ съ особенною любовью изображалъ въ своихъ стихотвореніяхъ. И теперь судьбѣ было угодно, чтобы онъ взялъ себѣ въ супруги особу скупую и крайне неподатливаго характера. Миссъ Анна Изабелла Мильбланкъ, единственная дочь богатаго баронета, очаровала Байрона своей простотою я скромностью, привлекла его своею красотою и соблазнила возможностью ея приданымъ привести въ нѣкоторый порядокъ ньюстедскія дѣла; но болѣе всего она заинтересовала его тѣмъ, что отклонила его первое предложеніе, а затѣмъ, но собственному побужденію, начала съ нимъ вести дружескую переписку и, наконецъ, дала ему свое согласіе въ отвѣтъ на его крайне легкомысленное письмо, въ которомъ онъ просилъ ея руки и которое онъ потому отослалъ ей, что другъ его, которому онъ прочелъ его, нашелъ, что письмо "хорошо написано". Изъ крайне гадкихъ видовъ, частью тщеславныхъ, частью филистерскихъ, вступилъ Байронъ въ бракъ, который уже, судя по началу, ничего не могъ предвѣщать добраго. Во все время передъ своей свадьбой онъ былъ въ крайне веселомъ настроеніи. "Я по уши влюбленъ", писалъ онъ одной изъ своихъ пріятельницъ, "и чувствую себя, какъ и всѣ неженатые господа въ подобномъ положеніи, какъ-то особенно глупо", и въ другомъ мѣстѣ: "Теперь и счастливѣйшій изъ смертныхъ, такъ какъ прошла еще всего недѣля, какъ я обручился. Вчера я встрѣтился съ молодымъ Ф., тоже счастливѣйшимъ изъ смертныхъ, потому что и; онъ обручился". Такимъ ребячествомъ отзываются всѣ тогдашнія письма Байрона, Такъ, между прочимъ, онъ, повидимому. былъ очень озабоченъ вопросомъ о голубомъ фракѣ, въ которомъ ему, согласно обычаямъ, необходимо было вѣнчаться и котораго онъ въ то-же время видѣть не могъ. Межъ тѣмъ, чѣмъ болѣе приближался день свадьбы, тѣмъ тяжелѣе становилось у него на душѣ. Печальная судьба брака его родителей внушала ему преждевременный страхъ передъ бракомъ. Свои чувства во время вѣнчанія онъ изобразилъ въ своемъ стихотвореніи "Сонъ", а Медвину передавалъ, что онъ дрожалъ во время вѣнчанья и давалъ отвѣты совершенно не на вопросы.
"Сиропный мѣсяцъ", какъ называетъ его Байронъ, прошелъ, не омрачившись ни единымъ облачкомъ. "Я провожу свое время (въ деревнѣ родителей своей супруги), пишетъ онъ Муру, "въ страшномъ однообразіи и тишинѣ, и занимаюсь только тѣмъ, что ѣмъ компотъ, шляюсь изъ угла въ уголъ, играю въ карты, перечитываю старью альманахи и газеты, собираю по берегу раковины и наблюдаю за правильностью роста нѣкоторыхъ исковерканныхъ кустовъ крыжовника". Два дня спустя онъ пишетъ: "Я живу здѣсь съ большимъ комфортомъ и выслушиваю каждый вечеръ проклятые монологи, которые старики называютъ разговоромъ и которымъ мой тесть предается ежедневно, кромѣ тѣхъ дней, когда онъ играетъ на скрипкѣ. Впрочемъ, старики здѣсь крайне любезны и гостепріимны. Белль {Сокращено изъ Анна Изабелла (Аннабелли-Белль.).} здорова и но-прежнему мила и весела".
Пегасъ чувствовалъ себя однако не совсѣмъ хорошо подъ ярмомъ. Молодая чета отправилась, между тѣмъ, въ Лондонъ, устроилась тамъ блестящимъ образомъ, обзавелась экипажами, прислугой, принимала массу гостей и пр., до тѣхъ поръ, попа но явились кредиторы Байрона. 10.000 фунтовъ приданнаго испарились, какъ роса передъ солнцемъ. 8.000 фунтовъ, которые достались Байрону но наслѣдству, пошли но той-же дорожкѣ! Ему даже пришлось продать свои книги. Книгопродавецъ Муррей предложилъ ему 1,500 фунтовъ гонорару впередъ, чтобы удержать его отъ продажи книгъ, по поэтъ изъ ложной гордости отклонилъ это предложеніе. Затѣмъ, послѣдовала въ восьмой разъ опись имущества. Опечатана была даже брачная постель, между тѣмъ какъ остальная мебель и экипажи были ужо выведены кредиторами. Среди такихъ-то обстоятельствъ, родила лэди Байронъ свою дочь Аду.
Само собою разумѣется, молодой избалованной наслѣдницѣ и въ голову но приходило, чтобы ей предстояли когда-нибудь подобныя денежныя затрудненія. Какъ бы то ни было, жизнь ихъ вначалѣ была очень хороша. Они выѣзжали обыкновенно вмѣстѣ, и молодая супруга терпѣливо ждала въ каретѣ въ то время, какъ мужъ ея дѣлалъ визиты. Она писала за него письма, переписывала его стихотворенія и, между прочимъ; переписала "Осаду Коринѳа". Между тѣмъ, и въ мелкихъ дрязгахъ тоже но было недостатка. Молодая жена, повидимому, взяла себѣ въ привычку обращаться къ поэту съ вопросами и разговорами, мѣшавшими ему писать, что приводило его въ крайнюю раздражительность, которую она находила даже не совсѣмъ приличною. Иногда ей приходилось видѣть такую вспыльчивость и безхарактерность, о какихъ ей никогда еще раньше и не снилось. Разъ, она видѣла, какъ онъ въ ярости бросилъ свои часы въ каминъ и изломалъ ихъ щипцами; въ другой разъ, по неосторожности или въ шутку, онъ выстрѣлилъ изъ пистолета въ ея комнатѣ. Къ этому присоединилась еще ревность. Ей было извѣстно, какою славою гремѣли его любовныя интриги, да она и сама знала про его отношенія къ лэди Лэмбъ, съ которой она была въ близкомъ родствѣ. Въ довершеніе всего несчастія, Байронъ былъ выбранъ въ дирекціонный комитетъ Дрюриленскаго театра, и нетрудно понять, какими глазами смотрѣла его супруга на его постоянныя дѣловыя сношенія съ актрисами, пѣвицами и танцовщицами. Особа, служившая ему, горничная лэди Байронъ, которую онъ изобразилъ въ своемъ стихотвореніи "А sketch" ("Очеркъ"), сдѣлалась настоящимъ шпіономъ, рылась у Байрона въ ящикахъ и пересматривала его письма. Въ заключеніе, тутъ есть еще одно обстоятельство, къ которому я и возвращаюсь.